Дом Мэри, «Воронье гнездо», был настоящим домом-праздником: флаги в спальнях, куры во дворе, пушистые кошки, свернувшиеся на подушках. Везде был полный беспорядок, младшие братья и сёстры Мэри жутко шумели, играя в карты, или в кукол, или в крепости, расставляя доски, которые постоянно падали. В камине трещал огонь, с кухни пахло картофельным супом.

Уне очень захотелось переехать сюда, стать частью этой тёплой, любящей семьи, смеяться над шутками и дразнилками. Они относились друг к другу так же просто, как к побитой, но уютной мебели. Уна представляла, как играет в прятки с малышами, печёт печенье с добродушной миссис О’Коннор и тайком таскает к себе в кровать кошек.

А потом на её фантазии тенью легло чувство вины. Как можно быть настолько вероломной к новым родителям? Теперь её дом – «Копперлинс». И она любит «Копперлинс». Ну, в основном. В «Вороньем гнезде» нет ни тёмных коридоров, ни Анимобильной Диковинки.

Отец Мэри пожал Уне руку. Он показался ей похожим на кузнеца: широкоплечий, с густыми косматыми волосами и угловатым, почти квадратным лицом.

– Значит, это ты девочка, живущая в «Копперлинсе»? Вот бы нам дом такого размера.

– О, ваш дом замечательный, – улыбнулась в ответ Уна. Вокруг его глаз виднелись смеющиеся морщинки, он был таким же спокойным и уверенным в себе, как и его дочь.

– Так, пап, – сказала Мэри, потянула Уну за руку и усадила её рядом с собой на мягкий диван. – Не заговаривай ей зубы. Она хочет узнать местную историю, а ты знаешь о «Копперлинсе» всё.

– Что, неужели потому, что я такой древний старик? Или, может, потому, что я знаю и скучную историю с цифрами и фактами, и глупые россказни детишек? Я не хочу напугать бедную девочку. Я знаю, что за люди живут в этом городе.

Он горестно покачал головой, плюхнулся в кресло, скорчил гримасу и вытащил из-под себя игрушечную машинку.

– Так, значит, «Копперлинс». Когда я был маленьким, этого дома уже все боялись. Мы на спор заставляли друг друга подбежать к входной двери и дотронуться до неё. – Он улыбнулся этому воспоминанию. – Я боялся до жути, но хотел впечатлить ту девочку… не твою маму, Мэри, я тогда ещё не был с ней знаком…

– Па-а-ап!

– Прости. – Мистер О’Коннор покрутил большими пальцами. – Так, давайте посмотрим… Роузи, Фрэнсис! Хватит драться, играйте кубиками вместе… ах да, мы брали друг друга на слабо – кто не испугается подойти к «Копперлинсу», особенно ночью, и заглянуть в окно. Однажды настала моя очередь, я прошёл через ворота, по тропинке… я цепенел от ужаса. – Он улыбнулся, словно извиняясь. – Потом подошёл к окну. И увидел, что внутри горит свеча.

– На первом этаже? – Мэри, хмурясь, наклонила голову. – Ты никогда мне об этом не рассказывал, папа.

– Правда? В общем, я весь затрясся от страха. Да, на первом этаже. Так вот. – Он понизил голос. – Я подумал, что кто-то переехал в дом, и если меня поймают на частной территории, то потащат в тюрьму, так что бросился наутёк. Но утром я просто не смог не вернуться туда. И что вы думаете? Дом заперт, тихий, как могила, вообще ничего не шевелилось. Я рад, что не рассказал ничего друзьям, они бы меня засмеяли. Сейчас мне кажется, что это был просто какой-нибудь бродяга, который тайком пробрался в дом, бездомный бедолага, и я рад, что ничего никому не рассказал тогда, потому что у него могли бы быть неприятности.

– А ты не видел кук… кого-нибудь внутри? – настаивала Мэри.

– Нет, это было тридцать с лишним лет назад. Дом пустовал с тех пор, как умерла та кукольница. Меня тогда не было на свете, что бы моя дочь ни говорила о том, что я помню ещё Тёмные века.

– И вы никому раньше не рассказывали об этой ночи, мистер О’Коннор? – вставила Уна.

– Нет, – ответил он. – Если это был не бродяга, то, наверное, кто-то приглядывал за этим домом. Может быть, смотритель или какой-нибудь потомок той женщины, что там жила. Не моё это дело, правильно? А твои родители довольны жизнью? На самом деле хорошо, что кто-то купил этот дом и поселился в нём. Нет, я бы не стал беспокоиться об этом месте. Так ты же останешься на чай, правда? Можешь позвонить маме и папе по телефону и сообщить.

– У нас пока нет телефона, – слегка растерянно ответила Уна.

– Наверное, он им просто не нужен, – беспечно сказал мистер О’Коннор. – Но это полезное изобретение, особенно если нужно срочно позвать на помощь.

– Так, ладно, пап, – сказала Мэри, обняв его за плечо. – Может, чаю?

Чаепитие превратилось в приятный хаос. Маленькие дети перемазали волосы вареньем, Мэри без умолку говорила о фильме, который она хочет посмотреть («Мне нужен билет на автобус, пап, это важно для моей карьеры»), а миссис О’Коннор отламывала кусочки поджаренного хлеба для кошек. Уну спросили о её жизни до приюта, и она поставила солонку на кувшин для молока, чтобы объяснить, как работают маяки. Даже шумные младшие дети заинтересовались рассказом о Чудесном Хрустальном Сердце семи морей, пропавшем ярком прожекторе, потрясающем изобретении. Они задавали смешные вопросы – например, почему маяки не красят в зелёный или фиолетовый или держала ли семья Уны в доме коров.

Она уже давно так много не смеялась. Как же приятно было положить локти на стол и есть яблочный пирог со свежими сливками, шутить вместе с людьми, которые не смотрели на неё странно, потому что она была из «Копперлинса». Ей нравилось смотреть, как миссис О’Коннор вяжет свитер прямо за столом, и ей стало очень тепло от аплодисментов всей семьи, когда она развеселила раскапризничавшегося малыша, надев себе на голову чехол для чайника.

После чая Уна и Мэри помогли убрать со стола, а посуду вымыл сам мистер О’Коннор. Уна вытерла тарелки, а Мэри со страдальческим лицом вышла в сад и стала крутить скакалку для братьев и сестёр. («Если ты хочешь билет на автобус, дорогая, тебе придётся на него заработать».) Уна не могла не вспомнить тихие дни в «Копперлинсе», постоянное тревожное желание угодить, пугающие вечера, когда она прислушивалась к шагам Ани. О, вот бы в Дом за ней приехали не Смиты, а О’Конноры…

Нет, твёрдо сказала она себе. Смиты не виноваты в том, что они старше и давно утвердились в своих взглядах и что у них нет других детей. Как ты смеешь искать у них недостатки после того, как они забрали тебя из приюта и были к тебе так добры?

– Давно хотел тебя спросить, Уна, – сказал мистер О’Коннор, по локоть погрузивший руки в мыльную пену. – В ту ночь, когда Мэри рано пришла с ночёвки у тебя дома… Она почти ничего не объяснила, сказала, что плохо себя чувствует, но я знаю Мэри. Что-то пошло не так, да? Она выглядела очень испуганной.

Уна замолчала.

– Прости, – сказал мистер О’Коннор и прокашлялся. – Я слишком любопытный и лезу не в своё дело.

– Нет, ну… это очень необычный дом, – нашлась Уна, – и я совсем на неё не обиделась за то, что она испугалась.

– Ах. – Мистер О’Коннор аккуратно поставил поднос на сушилку. – Мне совсем не нравится представлять себе, как ты живёшь в этом доме совсем одна. Ты и так уже пережила приют, а сейчас за тобой присматривает только эта чокнутая парочка… прости, твои приёмные родители. Нет, я знаю, что про «Копперлинс» всякое рассказывают, я сам в детстве пересказывал все эти истории. Мэри сказала, что с тобой даже в школе плохо обращаются. Так что знай: если тебе когда-нибудь понадобится помощь, смело обращайся к нам, хорошо?

– Хорошо, – ответила Уна. – Спасибо.

Ей ужасно хотелось обнять его – она никого ещё не обнимала с тех пор, как потеряла своих настоящих родителей, Вексфордов. Он был настолько весёлым и расслабленным, и это точно не будет «изменой» Смитам. Однако он так за неё беспокоился, да ещё и упомянул испуг Мэри, что она, сама того не желая, выпалила совершенно незапланированный вопрос:

– Мистер О’Коннор, что вы знаете о моих новых родителях?

– О, совсем немного. Они здесь новенькие, – ответил мистер О’Коннор с неожиданной нервозностью. – Прости, я не должен был называть их чокнутыми. А теперь хватит уже посуды, иди лучше спаси Мэри от этой толпы, хорошо?

Уна решила, что он очень тактичен, и улыбнулась, показывая, что не оскорбилась его словами. Она нашла Мэри и отвела её в тихое место в саду (не самая простая задача, когда повсюду носятся маленькие дети). Нужно было поговорить.