На следующий день Уна составила план. Если она услышит хоть один подозрительный звук, один шорох, один скрип, то сразу же начнёт действовать. Если эта кукла живёт наверху, она докажет её существование, и Смиты поймут, что Уна – не напряжённая, нервная, странная сиротка. И, что ещё важнее, она узнает, опасна ли кукла. Если она правда может двигаться, это объяснит и странные звуки, и музыку с карусели, и испуг Мэри. Если она разгуливает по ночам, на что она способна?

Она должна защитить свою новую семью. Когда наступили сумерки, она начала готовиться к своей экспедиции, словно солдат перед отправкой на фронт. Она приняла ванну, вычесала из волос колтуны. Почистила зубы, проверила батарейки в фонарике, приготовила тёплую одежду. За ужином она сидела неспокойно и машинально ела, не чувствуя вкуса. Родители ни слова не сказали о таинственной кукле – может быть, они о ней забыли? И, наверное, думают, что и она забыла тоже.

«Поддерживать огонь, чтоб тьму прогнать». Она должна быть готова.

Настало время идти спать. У Уны всё сжалось в животе, когда она пожелала родителям спокойной ночи и пошла в свою комнату. Она приставила к двери стул, чтобы звук его падения сразу же предупредил её, если кукла захочет войти в её комнату. На двери был замок, но ключ наверняка был у Матери, а Уна не знала, где он и как об этом спросить, чтобы не вызвать беспокойство. Она забралась в постель и обхватила руками старый чемоданчик. От этого стало немного уютнее. Что она сегодня услышит: музыку с карусели, скрип или шаги? Если она услышит музыку, то можно будет быстро добежать до погреба и закрыть железную дверь, заперев куклу внутри.

Она беспокойно ворочалась в кровати, ум крутился, словно перегруженный мотор. Она твёрдо решила проснуться в полночь. Уна умела внушать себе необходимость вставать в определенное время – этому её научил папа, потому что на маяке нужно постоянно заводить и проверять механизмы.

– Человеческое тело – это потрясающая машина, – говорил он ей. – Если мы будем хорошо ухаживать за нашими телами и тренировать их, то сможем лучше присматривать за маяком.

Но до того, как наконец по-настоящему заснуть, она несколько раз вздрагивала и просыпалась.

В полночь её ум включился, словно по щелчку тумблера. Она сделала глубокий вдох и прислушалась к тишине. Ничего. Вообще ничего – даже из прохудившегося крана в комнате напротив не капала вода.

Уна встала, оделась и взяла фонарик.

На цыпочках выйдя из комнаты, она глянула на дверь родительской спальни. Свет не горел, никаких признаков того, что они не спят.

А потом она услышала тихий шорох наверху. И скрип.

Отодвинув стул от двери, Уна бросилась по лестнице на третий этаж. Она щёлкнула выключателем, и на площадке зажглась тусклая лампочка. В освещённом коридоре ничего особенного не было. Она прошла к кладовке. Приблизившись к ней, она замедлила шаг, ладони тут же вспотели. Для храбрости включив фонарик, она повернула ручку и направила луч в комнату. Тяжело дыша и водя фонариком от пола до потолка, Уна готовилась в любой момент увидеть свою копию, свой фетч, своё отражение.

Она сразу поняла, что в кладовке что-то переставляли. Метла и ножницы лежали на других местах.

Куклы, впрочем, по-прежнему не было.

Уна разозлённо всплеснула руками, опустила фонарик и замерла.

На полу валялась кучка чаячьих перьев, которые она собрала на маяке.

В «Копперлинсе» Уна вела себя как хорошая, послушная дочка. В школе она часами сидела, разложив вокруг себя книги о машинах и местной истории, оставляя закладки и делая пометки. Она лихорадочно рисовала эскизы с колёсиками, шестернями и проводами. Через несколько дней после того, как Уна нашла в кладовке перья, они с Мэри снова сидели под деревом на обеде. Мэри вырвала у неё из руки остро заточенный карандаш.

– Прекрати, – приказала она. – Хватит уже прятаться за книгами, поговори со мной. Что происходит?

– Ничего. – Уна пожалела, что не умеет врать.

– Уна, у тебя мешки под глазами!

Уне пришлось всё рассказать. Секрет разъедал её изнутри, словно ржавчина.

– Так, – не без труда начала она. – Однажды ночью у нас выключился свет.

– А, у нас тоже, – засмеялась Мэри. – Ничего нового. Пришлось найти свечи, а малышня слишком испугалась, чтобы пойти спать, так что папа рассказывал сказки, а я пела им эстрадные песни. Хочешь послушать? Я пела…

– Мэри, что ты видела той ночью в моей комнате?

Её подруга замолчала. Дерево над ними отбрасывало тёмные, холодные тени, а ветер о чём-то шептался с листьями.

«Ты спросила у меня, что происходит, – подумала Уна. – Не хотела знать – не надо было спрашивать».

– Ничего. – Мэри разломила остатки своего бутерброда. – Мне приснился сон, вот и всё. Мне всё время в темноте мерещатся привидения и мертвяки.

– Ты не видела, скажем… куклу, у которой видны шарниры? – Уна провела пальцем линию на шее и две – на запястьях.

Мэри позеленела и отпрянула. Оглядевшись вокруг, она прошипела:

– Нет, не видела, прекрати уже! Не говори так громко.

Потом она запустила пальцы в кудрявые волосы – она всегда так делала, когда волновалась.

– Слушай, Уна, если дома всё плохо, можешь пожить у нас. Места у нас особо нет, но можем постелить тебе на диване или на матрасе на полу. Тебе не обязательно дальше жить в этом доме.

– Спасибо, – ответила Уна. – Но… у меня замечательные новые родители, и я должна их защитить. Я должна узнать, что это за кукла, почему у неё моё лицо и почему она разгуливает по дому и пугает нас!

– А ты не можешь попросить родителей переехать? – взмолилась Мэри.

Всё ещё обиженная из-за того, что Мэри отказалась говорить, Уна смерила её недовольным взглядом.

– Нет, они спросят почему. А потом могут отправить меня обратно. Я видела такое в приюте, Мэри. Сирот отправляли обратно, словно непрошеные письма. Даже старшие плакали.

– Ох, – ответила Мэри. – Мне так жаль. Должно быть, это ужасно. Но твои родители не такие. Они ни за что так с тобой не поступят.

– Могут, – пробормотала Уна. – Они могут отправить меня обратно, если подумают, что от меня слишком много проблем. Но проблемы в доме не из-за меня! Что, если эта штука сломает карусель, а Смиты подумают, что это я? Или что-нибудь ещё похуже – она может всё что угодно.

– Слушай, вам надо уезжать. Уф, этот дом, Уна… Поговаривают… ну, если ты, конечно, слышала…

– Расскажи мне.

Мэри напряглась, но взгляд Уны был пронзительнее, чем свет маяка Вексфордов. В конце концов её подруга вздохнула.

– Ну хорошо, – прошептала она. – Но только один раз. После смерти кукольницы дети пробовали на спор забраться в её дом. Чаще всего шторы были задёрнуты, но иногда – нет. Некоторые ребята рассказывали, что комнаты там пыльные и заросли паутиной, а потом видели в окна, что они чисто прибраны. Кресла и стулья передвинуты, книги переставлены с места на место. Как будто там кто-то живёт. Но никто ни разу не видел никого у входа.

Каждое слово казалось Уне тяжёлым камнем, заполнявшим её изнутри.

– А ещё?

– В окне видели лицо. Особенно по ночам. Некоторые дети устраивали истерику и отказывались ходить мимо этого дома. Собаки опускали хвосты или лаяли на дверь. А потом… ну, потом ещё эта музыка.

– Какая музыка? – Ногти Уны впились в её ладони.

– Как на каруселях играет.

Мэри сглотнула, потом продолжила:

– Лет десять назад пропал маленький мальчик, и родители нашли его возле «Копперлинса». Он плакал, потому что услышал музыку и подумал, что к нам в город приехала ярмарка. Когда я увидела, что там действительно есть карусель, я подумала: ну, значит, по крайней мере она правда существует. Может быть, сильный ветер подул в окно и раскрутил её.

Уна резко выдохнула.

– Может быть, – сказала она. – Кто-нибудь заходил в сам дом?

– Ходили слухи, что однажды в дом забрались грабители, но сбежали, ничего не забрав. Как будто их что-то спугнуло. Так что люди повесили над дверями подковы, чтобы защитить себя от того, что живёт в этом доме. Вот такие истории – и теперь, когда я тебе об этом всём рассказала, Уна, больше никогда не говори об этих странных вещах, ясно? От этого станет только хуже.

Подул холодный ветер – хороший повод, чтобы потереть руки, по которым уже бежали мурашки. Музыка с карусели. Призрачное лицо в окне. Меняющаяся обстановка в комнате. Она уже видела это всё сама.

– Спасибо, что рассказала, Мэри, – сказала она. – И за приглашение. Ты очень добра. Я обязательно как-нибудь приду к тебе переночевать. Буду рада.

Мэри с облегчением улыбнулась, но у Уны начало нехорошо крутить живот. Понятно теперь, почему люди на неё странно смотрят, раз уж она живёт в доме с таким прошлым. Удивительно, что Мэри с ней до сих пор разговаривает.

«Нужно узнать больше, – сказала себе Уна. Ветки вяза шелестели и скрипели над головой. – Мне нужно узнать, что это, пока оно не сделало что-то плохое. Пока оно кого-нибудь не покалечило или из-за него меня не отправили обратно».

Мэри увидела, что несколько одноклассников странно на них смотрят, и взяла учебник.

– Так, деление столбиком, – громко сказала она. – Давай попробуем пример номер 12.

Уна твёрдо решила, что не позволит кукле напугать её, но эта решимость продержалась лишь до вечера. Она всё подбегала к окну, смотря на темнеющее небо, на новую луну, похожую на ободок чашки, на тускло поблёскивающие звёзды. Она ещё никогда так не боялась ночи.

Уна тщательно осмотрела вещи в комнате. Никаких странных отпечатков пальцев, никто не перекладывал её книг, расчёсок и ручек. Ничего не пропало. Либо Анимобильная Диковинка не заходила в комнату Уны, либо она стала осторожнее.

Она услышала в коридоре голоса родителей. Мать что-то напевала, сидя в ванне. Вода плескалась, потом с громким журчанием утекала в трубу. Мать, одетая в плотный халат, постельные носки, тапочки и ночной колпак, заглянула в спальню Уны и улыбнулась ей.

– Спокойной ночи, дорогая Уна.

– Спокойной ночи.

Уна забралась в кровать, словно в тюремную камеру. Она не могла отключить ум, не могла перестать прислушиваться. На маяке Вексфорды с гордостью следили за светом и за морем, но это совсем другое. Это куда хуже, чем ожидать шторма. Шторм – это естественно. А вот эта кукла, если её действительно сделала старая кукольница, – какой-то очень хитрый автоматон, но у этой куклы её лицо, а ещё она умеет прятаться от неё. Уна никогда ещё не видела таких шестерёнок, колёсиков и машин.

Она прислушалась. Никакого шороха, никаких шагов. В комнате родителей тихо. Где-то в Найфли-Стайфлинге залаяла собака, потом стихла.

Уна посмотрела на потолок и заставила себя выключить прикроватную лампу. На это понадобились немалые усилия. А потом она снова прислушалась, вытянувшись во весь рост.

Ничего.

– Не играй со мной в игры, ты… ты, Анимобильная Диковинка, – прошептала Уна, стиснув зубы. – Я знаю, что ты здесь. И я узнаю, что ты задумала.

У окна сварливо бормотал ветер, потом закапал дождь. Уна не хотела вылезать из-под тёплого одеяла, но не могла не думать о кукле, которая прячется где-то наверху. Она сердито посмотрела на потолок. Её фонарик лежал на тумбочке.

В уборную Уна пошла с фонариком – хотя и в её комнате, и в коридоре горел свет. Потом она задумалась, не стоит ли всё-таки снова вернуться наверх. На этот раз она дрожала не от страха, а от холода – приближалась осень, а верхний этаж не отапливался. Она забралась обратно в кровать и стала ждать.

Где-то около полуночи она услышала шорох у двери.

Шурх, шурх, шурх.

В полусне она потянулась за халатом и вздрогнула, коснувшись холодного пола босыми ногами. Должно быть, сквозняк не даёт двери нормально закрыться. Она включила лампу, прикрыла глаза, дав им приспособиться к свету, и открыла дверь спальни.

В коридоре, прямо у порога, стояла Анимобильная Диковинка.