Укушена аллигатором в песочнице

Наше время

Дьявол создал аэропорты, чтобы испытывать человечество на прочность.

Честно говоря, я не могу представить себе более бесчеловечного опыта. Неважно, прилетаете вы или улетаете, — вас сгоняют в очереди, как скот, запихивают в загоны, замаскированные под ворота, и заставляют умолять об объедках в виде сидячих мест и воды, которая не стоит двадцати шести долларов.

Всё это к тому, что я готова кого — нибудь убить к моменту, когда сиплый голос по громкой связи объявляет, что после неудачной сорокадвухминутной задержки наши чемоданы наконец — то выгружают из самолёта. Так что, пожалуйста, потерпите, ребята. Лента конвейера выплюнет эти чемоданы с минуты на минуту. Мы обещаем.

Теперь официально. Я живу в аэропорту Логан. Я никогда отсюда не уеду.

Когда я была ребенком, папа сказал мне, что этот аэропорт назвали в его честь. Что ещё хуже, он поддерживал эту ложь так долго, что я использовала эту выдуманную информацию как «любопытный факт о себе» во время презентации в шестом классе. «Аэропорт Логан назван в честь моего папы, знаменитого хоккеиста», — хвасталась я классу, на что моя учительница сделала замечание: «Это неправда. Мы не врем в этом классе, Блейк». И я ушла домой в слезах.

Кстати, об отце: он звонит, пока я жду багаж вместе с остальным скотом.

— Привет, пап. — Я всматриваюсь в карусель, которая наконец выплевывает первые несколько сумок. Я летела бизнес — классом, так что мой чемодан должен выехать первым. Теоретически. Этот аэропорт уже поимел меня сегодня вечером.

— Привет, сладкая горошинка. Ты всё ещё в аэропорту?

— Ага. — Я уже написала ему сообщение, как только мы приземлились, но знала, что этого будет недостаточно, чтобы его удовлетворить. Ему нужно услышать мой голос. В противном случае он решит, что самолет разбился в Атлантическом океане, а моё сообщение «только что приземлилась!» — было отправлено как отложенное, или это был сбой в матрице.

Я упоминала, что мой отец немного перебарщивает с опекой?

— Жаль, что ты не позволила мне тебя забрать, — ворчит папа.

— Моя машина в аэропорту. На долгосрочной парковке, помнишь?

Какой — то мужчина толкает меня, пытаясь найти свою сумку. Я сверлю взглядом его спину, потому что в нем, наверное, два с половиной метра роста, и теперь я вообще не вижу карусель.

— Хочешь прийти домой на ужин завтра вечером?

— Может быть, — рассеянно отвечаю я. — Посмотрим, что скажет Айзек.

Пауза.

На этом моменте всегда возникает пауза.

Вот что бывает, когда твой отец терпеть не может твоего парня.

— Я имею в виду, что, если он занят, ты все равно можешь прийти, — с надеждой в голосе говорит папа.

— Не стоит так радоваться из — за того, что я приду одна.

— Слушай, малыш, дело не в том, что он мне не нравится...

— Ты его ненавидишь, — перебиваю я.

— Я не ненавижу его. Он просто мне не нравится.

Я давлюсь смехом, обходя великана, стоявшего передо мной. Вглядываясь в выезжающие чемоданы и спортивные сумки, я наконец замечаю красный цвет. Я всегда повязываю яркую резинку для волос вокруг ручки своего чёрного чемодана.

— Пап, я вижу свою сумку. Я отключаюсь.

Я сбрасываю, прежде чем он успевает возразить, и проталкиваюсь сквозь толпу ожидающих пассажиров. Может, я и маленького роста, но отношения с футболистом научили меня кое — каким хитростям. Я даже не извиняюсь перед парнем, который возмущенно вскрикивает, когда моя рука врезается ему в ребра. Он сам виноват, что не подвинулся, когда я сказала: «Извините».

Я хватаю свой чемодан и быстро спускаюсь на парковку. Через пять минут я выезжаю из гаража аэропорта за рулём своего «Land Rover». Ну, Айзека. У него две машины, так что он даёт мне пользоваться внедорожником, а сам всегда ездит на «Porsche».

Мой отец, конечно, считает, что страсть Айзека к автомобилям — это полный бред и признак психопатии. И это говорит сын механика, который может без труда собрать двигатель заново. Потому что, когда он увлекается машинами — это абсолютно нормальное, здоровое хобби. Но когда Айзек Грант увлекается машинами? Я вот — вот стану героем документального фильма о реальных преступлениях.

По крайней мере, моя мама не испытывает открытой ненависти к человеку, с которым я живу. Ключевое слово здесь — «открытой». Я чувствую, что он ей тоже не нравится, но она никогда не скажет этого вслух. Мама гораздо тактичнее.

Я понимаю, что от Айзека до сих пор нет ни одного сообщения. Это странно. Мой отец и его дружки называют Айзека «любовным бомбардировщиком». Даже сейчас, после того как мы встречаемся два с половиной года, а живём вместе год, они отказываются давать ему шанс. На этом этапе я думаю, что папа и его друзья — хоккеисты просто ненавидят Айзека, потому что он играет в футбол. При этом — и я не согласна с тем, что мой парень — «любовный бомбардировщик» — Айзек действительно постоянно взрывает мой телефон. Я была в Париже последние две недели, и даже с учётом разницы во времени он писал мне постоянно.

Сегодня он проигнорировал мое сообщение о том, что я только что приземлилась, и еще одно — о том, что я уже еду домой.

При взгляде на телефон у меня внутри все сжимается. Экран загорается, как только я проверяю, кто звонит, но облегчение сменяется раздражением, когда я вижу, что это снова мой отец.

Потрясающе.

— Тебе нужна помощь, — говорю я вместо приветствия, пока выезжаю на шоссе. — Серьёзная помощь. Нам нужно затащить тебя на терапию.

— Ты повесила трубку, — обвиняет он.

— Да, потому что я занята.

— Ты едешь в свою пафосную квартиру?

— Она не такая уж пафосная, — возражаю я.

Справедливости ради, она пафосная. Айзек не стал медлить и потратил на нее свой подписной бонус от НФЛ. Но я горжусь им и не сомневаюсь, что этой осенью у него будет отличный дебютный сезон. В Брайаре он был звездой команды, помог ей выиграть три национальных чемпионата и три года подряд признавался самым ценным игроком.

— Просто ты не любитель многоэтажек, — говорит папа. — Ты любишь дома. И веранды. Большие, красивые веранды, где можно сидеть в плетеном кресле и читать. Где ты вообще читаешь, Блейк? Он что, лишает тебя возможности читать?

— О Боже, прекрати. И знаешь что, пап? Я люблю дома, но я также нормально отношусь к квартирам. И даже если бы это было не так, иногда нужно идти на компромиссы в отношениях, верно?

— О, правда? А он пошёл на компромисс? У тебя ещё год до выпуска. Он не мог потрудиться найти что — нибудь посередине? Когда я играл за «Провиденс», а твоя мама ещё училась в Брайаре, мы нашли место между Гастингсом и Бостоном. А твой любовный бомбардировщик заставляет тебя ездить на учебу полтора часа? — недовольно ворчит папа.

По правде говоря, это меня немного раздражало. Поскольку Айзек смог закончить университет на семестр раньше, он убедил меня расторгнуть договор аренды в Гастингсе и переехать в Бостон, где он мог бы быть ближе к своей новой команде и иметь доступ к более качественным тренировочным базам. Через несколько месяцев он приступит к тренировкам и намерен показать себя с лучшей стороны. А еще он был в восторге от этой квартиры. Трудно отказать Айзеку, когда он смотрит на тебя умоляющими глазами маленького мальчика.

И все же я не хочу доставлять отцу удовольствие, доказывая его правоту.

— Все в порядке. На самом деле я не против дальних поездок. У меня есть аудиокниги по некоторым учебникам, так что я могу заниматься за рулем.

— Ты всегда будешь защищать эту картофелину, да?

Я давлюсь смехом.

— Он не картофелина!

— Хорошее замечание. Я люблю картошку.

— Пап, — предупреждающе говорю я.

— Ладно. Я оставлю это.

— Нет, не оставишь. Ты просто будешь жаловаться на него в следующий раз, когда мы будем разговаривать. В общем, я сейчас отключаюсь. Передай маме привет и скажи, что я напишу ей позже.

Остаток поездки проходит благословенно тихо. Кроме... чёрт, оно вернулось. Это тревожное бурление в моём животе. Гудящий шум в теле, который настойчиво советует развернуться, поужинать с родителями и не ехать в шикарную высотку возле Бэкон — Хилл.

Я как — то читала об одной женщине во Флориде, которая проигнорировала своё шестое чувство. Она написала целые мемуары об этом. Она утверждает, что обычным воскресным утром каждая клетка её тела говорила ей не вести детей на детскую площадку, но она проигнорировала гудящие, покалывающие, зудящие ощущения в животе.

Мораль сей истории? Если ты не прислушиваешься к своей внутренней системе предупреждений, тебя укусит аллигатор в песочнице.

Но со мной, вероятно, такого не случится сегодня вечером.

Я прикладываю ключ, чтобы попасть в подземный паркинг нашего здания, затем поднимаюсь на лифте на двадцать третий этаж, жонглируя сумочкой и таща за собой багаж. Когда я иду по ковровой дорожке коридора к своей входной двери, маленькие волоски на затылке встают дыбом. Что — то не так, но я хоть убей не могу понять, что именно.

Я никогда не чувствовала неуверенности в наших отношениях. Да, Айзек привлекает внимание везде, где появляется, и вот — вот станет звездой НФЛ, но я никогда не беспокоилась, что ему может стать со мной скучно. Он без ума от меня и всегда был хорошим парнем. Мне даже в голову не приходило, что он может мне изменить.

И всё же, когда я подхожу к своей двери, а телефон молчит — от Айзека так и нет сообщений, — я представляю себе дорожку из одежды от прихожей до спальни.

Брошенный лифчик, стринги, его боксеры...

«Ты сходишь с ума», — говорит мне внутренний голос.

Совершенно точно схожу. Если бы он мне изменял, он ни за что не привёл бы кого — то домой прямо сейчас. Я же не застаю его врасплох, вернувшись раньше времени. Он знал, что я должна приехать сегодня вечером. Восемь часов назад он пожелал мне счастливого полета, а потом упрекнул меня, когда я сказала, что это зависит от пилота, а не от меня. Айзеку не очень нравится мой черный юмор, хотя, подозреваю, это потому, что он обычно пролетает мимо его ушей.

Я поворачиваю ключ в замке и вхожу в квартиру. Вопреки себе самой, я смотрю вниз, на полированный пол. Дорожки из белья нет. Это хороший знак.

— Детка? — зову я.

Никакого ответа. Но его обувь в прихожей. Ключи и бумажник на кухонной стойке. Я прохожу глубже в квартиру, к спальне, всё ещё борясь с этим тревожным чувством. Я чувствую себя сумасшедшей.

Дверь приоткрыта. Я медленно толкаю её.

Он лежит на боку, одна длинная нога выбилась из — под сбившейся простыни. Я на секунду задерживаю взгляд на его мускулистом бедре, потом поднимаю глаза к точеному бицепсу. Его рука обнимает подушку, которую он крепко прижимает к груди — так же, как обычно обнимает меня, когда мы засыпаем вместе.

Облегчение накрывает меня, на губах появляется улыбка.

Он крепко спит в нашей постели.

Один.

Я упоминала, что он один?

Теперь я чувствую себя полной идиоткой из — за того, что вообще могла подумать, будто он мне изменяет.

Я замираю в дверях, любуясь им. Солнечный свет, льющийся сквозь жалюзи, окутывает сиянием золотого бога в моей постели. Хотя нет, рыжего бога. Айзек яростно отрицает это, когда ты указываешь на то, что у него рыжие волосы, но настаивать, что твои волосы «русые с рыжеватым оттенком», — не значит, что они на самом деле такие.

Из постели доносится тихий стон. Он слегка шевелится. Мне не хочется прерывать его сон, но меня не было две недели, и я скучала.

Я сажусь на край кровати и осторожно провожу пальцами по его рыжевато — каштановой бороде. Он не брился несколько дней.

— Эй, — тихо говорю я. Наклоняясь, я касаюсь губами его лба.

Он шевелится, его ресницы трепещут. На секунду он вздрагивает, а потом его глаза медленно открываются. На его губах появляется счастливая улыбка.

— Детка, — говорит он. — Ты здесь.

Моё сердце замирает от его ликующего тона.

— Я здесь.

Он моргает пару раз.

— О чёрт. Извини. Я спал. Хотел быстро вздремнуть после ужина, чтобы не спать допоздна и боготворить тебя.

— Копишь силы для поклонения. Одобряю. — Ухмыляюсь я.

— Как прошёл полёт?

— Хорошо.

Он тянет меня к себе и обнимает, а потом начинает покрывать поцелуями мою шею и лицо, пока я не начинаю смеяться.

— Я правда скучал по тебе, — бормочет Айзек мне в щёку.

— Я тоже по тебе скучала.

Наши губы находят друг друга, и в тот же момент в кармане вибрирует телефон. Айзек чувствует это бедром и хихикает.

— Детка, давай оставим секс — игрушки на потом, после ужина?

Фыркнув, я достаю телефон, не чтобы проверить, а чтобы поставить на беззвучный. Он не перестаёт вибрировать, и это меня раздражает.

— Дай угадаю, — говорит Айзек, вздыхая. — Папочка?

— Нет, он уже звонил раньше. Дважды.

Лицо моего парня становится испуганным.

— Черт, ты же не сказала ему, что я не встретил тебя в аэропорту?

— Сказала. А что?

— Блейк! — Айзек стонет в ответ.

— Что? Ничего страшного. Мне так было проще, машина ведь стояла на парковке.

— Ага, но он так не считает. Черт возьми, детка, теперь у него есть еще один повод предъявить мне претензии.

Я подавляю собственный стон. Отчаянная потребность Айзека заслужить одобрение моего отца была предметом споров на протяжении всех наших отношений. Не только одобрение отца, но и любого другого человека, на самом деле. Айзек не чувствует себя счастливым, если его не боготворит толпа. Не самое привлекательное качество в мужчине, и меня бы это, наверное, беспокоило гораздо сильнее, если бы не тот факт, что Айзек боготворит так же сильно, как жаждет обожания.

— Мой папа просто ворчит, потому что ты играешь в футбол, а не в хоккей, — успокаиваю я его. — Это никак не связано с твоей личностью. В глубине души он знает, что ты замечательный.

— Ладно, — фыркает Айзек, а потом снова тянется ко мне. — Но теперь ты должна мне сеанс жарких поцелуев, чтобы поднять настроение.

Когда мой телефон снова вибрирует, я наклоняюсь, чтобы убрать его, но, ставя на тумбочку, ловлю взглядом уведомление на экране. Это сообщение от Джиджи, но я вижу только начало.

ДЖИДЖИ: Мне так жаль, Блейки. Ты…

Я хмурюсь. Ей жаль? Чего жаль?

— Подожди, — говорю я, когда Айзек снова прижимается губами к моей шее. — Погоди, извини. Это, похоже, правда важно.

Я провожу пальцем по экрану, чтобы открыть уведомление, и обнаруживаю не одно сообщение, а целую кучу.

ДЖИДЖИ: Ты это видела?? Алекс только что скинула мне.

ДЖИДЖИ: Может, это дипфейк или типа того?

ДЖИДЖИ: Окей, порылась в сети. Это реально. Девушка говорит, что это правда. Она только что выпустила официальное заявление.

ДЖИДЖИ: Мне так жаль, Блейки. Ты как?

— Что там? — спрашивает Айзек, в его голосе слышится нетерпение.

В этот раз я не могу проигнорировать пульсацию в животе. Или холод, пробегающий по телу. Медленно я отодвигаюсь от него.

— Детка? — настаивает он.

Я открываю ссылку, которую Джиджи прислала в первом сообщении. Когда страница загружается, я даже не утруждаю себя нажатием на кнопку «Воспроизвести».

Заголовок и так говорит сам за себя.

Утечка порно: перспективный новичок «Пэтриотс» и чирлидерша ПОПАЛИСЬ в скандальном вирусном ролике!

Чат отцов

ДЖОН ЛОГАН: *Гипотетически*. Если бы кто — то захотел «устранить» картофелину — изменщика, который разбил сердце его дочери, как это можно было бы сделать, не оставив следов? Интересуюсь для друга.

ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Этот друг случайно не Джон?

ДЖОН ЛОГАН: Да.

ДЖОН ТАКЕР: Я не тот самый друг. Мои дочери сами способны убить своих бывших — изменщиков. Но я бы сознался и отсидел за них срок.

ДЖОН ЛОГАН: Итак, если бы мы захотели кого — то устранить, с чего бы мы начали?

ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: С логистикой тут непросто. К тому же это противозаконно.

ДЖОН ЛОГАН: Должен же быть способ избавиться от него, не нарушая закон. Добавить яд в его протеиновый коктейль?

ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Ты напортачишь с дозировкой. Нужно что — то более эффективное.

КОЛИН ФИТЦЖЕРАЛЬД: Что, если мы отправим его в уединенную хижину и «случайно» запрём там на выходные? Дадим ему время подумать о своих неверных решениях?

ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Как ты вообще можешь быть моим зятем? Такая хилая идея.

КОЛИН ФИТЦЖЕРАЛЬД: Я самоустраняюсь из этого разговора.

ДЖОН ТАКЕР: Только что погуглил. Запирать кого — то в хижине — незаконно.

ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Резюмируем: убийство = незаконно. Принудительное заключение = незаконно. Кто бы мог подумать.

ДЖОН ЛОГАН: Ладно. Новая цель. ЗМП.

ДЖОН ТАКЕР: ??

ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Почему ты такой?

ДЖЕЙК КОННЕЛЛИ: ЗMП?

ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Заставить мудака плакать.

ДЖОН ЛОГАН: Я так люблю тебя, чувак.

ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Отправь ему гневное письмо.

ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Я знаком с комиссаром НФЛ. Могу попытаться добиться аннулирования его контракта новичка.

ДЖЕЙК КОННЕЛЛИ: Это дьявольский план, Джи.

ДЖОН ЛОГАН: Не называй его Джи. Он МОЙ лучший друг.

ДЖЕЙК КОННЕЛЛИ: Я самоустраняюсь из этого разговора.