Бабник до самой смерти

Два года назад

Уайатт Грэхем пристально смотрит на меня.

Моему мозгу потребовалось сделать несколько сложных умозаключений, чтобы прийти к этому выводу.

Сначала мы (я и мой мозг) были уверены, что он смотрит на масляную картину, висящую у меня над головой — ту странную, где изображён его отец, играющий в хоккей на катке из лавы. Джиджи, сестра — близнец Уайатта, сказала, что это подарок от их эксцентричной пожилой соседки, и их отец испытывал слишком много угрызений совести, чтобы не повесить её.

Затем мы решили, что у меня, наверное, что — то застряло в зубах (это не так, я проверила), что у меня остался шоколад на лице от десерта (это тоже не так, я проверила) или что у меня появился огромный прыщ уже после того, как я нанесла макияж перед ужином (никаких прыщей, только отвратительные веснушки).

Пока, наконец, мы не пришли к мысли, что самый привлекательный мужчина, когда — либо ходивший по этой земле, действительно пялится на меня.

Возникает вопрос: зачем? Учитывая, что Уайатт считает саму мысль о романтической связи между нами трагикомичной, я искренне недоумеваю, почему он сегодня следит за каждым моим движением.

Как и каждый год с тех пор, как я родилась, мы проводим Рождественский сочельник с Грэхемами в их прекрасном доме недалеко от Бостона. Это традиция. Мой папа и отец близнецов дружат еще с колледжа, и они просто помешаны друг на друге, так что наши семьи проводят вместе почти все праздники.

В игровой комнате пахнет корицей от имбирного печенья, которое мама Джиджи пекла весь день, и освещена она только светом светильника над бильярдным столом, вокруг которого в данный момент кружат Джиджи и Люк Райдер. Уайатт прислонился к стене, лениво сжимая в руке бутылку пива. Когда он смеется над колкостью, которую Джиджи бросает в адрес своего мужа, у меня по спине пробегает легкая дрожь. Даже его смех излучает опасную энергию. Уайатт Грэхем всегда был опасен для моего сердечного ритма.

Если бы я все еще не была под легким кайфом от красного вина, которое мой отец был слишком занят, чтобы вовремя убрать, я, вероятно, не стала бы так открыто пялиться на этого парня. Но невозможно не смотреть на эти загадочные зеленые глаза и идеально выточенные черты лица, едва заметную щетину на его сильной челюсти. Его рубашка расстегнута, открывая взгляду обтягивающую белую майку, подчеркивающую его широкую грудь. Когда он проводит рукой по своим растрепанным каштановым волосам, на свету поблескивает серебряное кольцо на его среднем пальце. Он носит и несколько других колец, в том числе массивное черное, похожее на обручальное. Забавно, потому что Уайатт никогда не женится. Джиджи всегда говорит, что он будет бабником до самой смерти.

— Кстати, о тех, кто любит играть в недотрогу, — говорит Джиджи, бросая взгляд в мою сторону.

Я выныриваю из своих мыслей, понятия не имея, о чем они говорили и как разговор дошел до меня.

— Что? — переспрашиваю я.

— Диана рассказала мне, что Айзек предложил тебе стать его девушкой, а ты ответила, что... — она фыркает, изображая пальцами кавычки. — «...обдумаешь это предложение».

Райдер тихо посмеивается, а Уайатт потягивает пиво и наблюдает за нами.

— Да. — пожимаю я плечами. — Я все еще не знаю, что чувствую по этому поводу.

— Вы встречаетесь уже два месяца, — напоминает она мне, и ее серые глаза искрятся весельем. — Кажется, ты уже должна была понять, нравится ли тебе этот парень.

Она права. Я должна была. И дело не в том, что Айзек мне не нравится. Он упорно добивался меня весь семестр. Или, если слушать моего отца, «окружал навязчивым вниманием». Айзек, без сомнения, действует напористо, но я не считаю, что он — ходячий красный флаг, как утверждает мой отец.

Проблема в том, что я не уверена, могу ли представить нас вместе в долгосрочной перспективе. Айзек — общительный, дурашливый и любит быть в центре внимания. Я — саркастичная, гораздо более спокойная и не стремлюсь к софитам. Я не против провести целый день за подкастом или книгой; он же создан для того, чтобы постоянно заниматься чем — то захватывающим. Не говоря уже о том, что он уходит в НФЛ сразу после выпуска из Брайара. Я знаю, каким ярким может быть стиль жизни в НФЛ. Деньги, женщины, внимание. Это не про меня.

И все же фраза «противоположности притягиваются» возникла не на пустом месте. Возможно, это клише, но статистически доказано, что противоположности действительно притягиваются. Иногда они дополняют друг друга. В других случаях такие отношения эффектно взрываются.

Я пока не знаю, к какому типу противоположностей относимся мы с Айзеком.

— Ты слишком долго думаешь над ответом, — ухмыляясь, сообщает мне Джиджи. — Бедный парень.

— Это тот футболист? — Спрашивает Райдер, наклоняясь над столом, чтобы прицелиться.

— Да, — отвечает за меня Джиджи. — Айзек Грант. Он был главным парнем — шлюхой в кампусе, пока наша Блейки не поставила его на колени.

Она единственная, кому я позволяю называть меня Блейки. Любой другой был бы убит.

— Да, я умею так действовать на мужчин, — говорю я скорее в шутку, чем всерьез, но от меня не ускользает, как взгляд Уайатта снова останавливается на мне. Каждый раз, когда я бросаю взгляд в его сторону, он уже наблюдает за мной.

Почему он так пялится? Мой мозг снова возвращается к мысли, что, возможно, у меня застрял кусок брокколи между зубами. Вот только это означало бы, что у него фетиш на брокколи, потому что то, как он на меня смотрит, скорее говорит о возбуждении, а не об отвращении. Что для меня немыслимо, учитывая то, что произошло два года назад в канун Нового года.

Мой разум внезапно переносится обратно в ту ужасную ночь. Кошмар наяву, который я пережила, будучи шестнадцатилетней, дрожащей, с лицом цвета помидора, пьяной от одного бокала шампанского, когда я выпалила Уайатту, что я в него влюблена.

И...

Он рассмеялся.

Я призналась ему в любви, а он рассмеялся.

Справедливости ради, это не был смех в стиле «ха — ха, смотрите все на Блейк Логан и смейтесь от того, какая она жалкая». В его тоне не было жестокости. Это был скорее нервный смех, но он ощущался как раскаленный, острый нож в сердце. И, словно этого было мало, он взъерошил мои волосы, вставая с дивана.

Он. Взъерошил. Мои. Волосы.

А потом? Финальный удар по моему истерзанному, окровавленному, разодранному в клочья сердцу.

— Наверное, тебе лучше забыть об этом, ребёнок, — сказал он.

Ребёнок.

Часть меня умерла от смущения той ночью. Я никогда больше не поднимала эту тему. Уайатт — тоже.

И вот мы здесь. Мне восемнадцать, и я уже точно не ребёнок. И мне точно не мерещится жар в его взгляде.

Я торопливо потягиваю вино и наблюдаю, как Джиджи и Райдер заканчивают свою бильярдную битву. Уайатт не говорит мне ни слова. Большую часть игры он подкалывает Райдера.

— Восьмерка в угловую, — объявляет Райдер.

— Ну, это амбициозно с твоей стороны, Дятел, — замечает Уайатт.

— Уверенно, — парирует Райдер и безупречно выполняет удар.

Он поднимает голову, чтобы ухмыльнуться Уайатту.

— Есть что добавить, Дятел?

— Дятел? — растерянно переспрашиваю я, и голова Уайатта наконец поворачивается ко мне.

Джиджи отвечает за парней:

— Это их прозвища друг для друга. Они думают, что это мило.

(Прим. пер.: Отрывок из «Эффекта Грэхема» для тех, кто забыл, почему Уайатт и Райдер называют друг друга дятлами:

Уайатт: Обидишь мою сестру, я тебя сам обижу. Понял, дятел?

Я: Дятел?

Уайатт: Зять. Пытался написать «зятек», но автозамене что — то не понравилось. Так что теперь ты дятел.)

Райдер выставляет шары, и мы играем еще одну партию, на этот раз девушки против парней. Я пропускаю почти каждый бросок, потому что, оказывается, трудно играть в бильярд, когда высокий, сексуальный, энергичный музыкант зациклен на тебе.

Несколько часов спустя в доме царит мертвая тишина, все спят, кроме меня. Я лежу на кровати в гостевой комнате, и мои беспокойные мысли возвращаются к Уайатту, Айзеку и мужчинам в целом. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его глубокие зеленые глаза, следящие за мной так, будто я единственный человек в этом доме.

В конце концов, я сдаюсь и иду вниз, на кухню, даже не потрудившись привести себя в порядок. Я босиком, на мне только нижнее белье и огромный свитер, который едва прикрывает верхнюю часть бедер. Я только налила стакан воды у холодильника, когда услышала его голос.

— Не спится?

Я подпрыгиваю, едва не роняя стакан. Вода плещется через край и стекает мне на костяшки пальцев.

— Господи, ты меня напугал.

Оборачиваюсь и вижу, что он стоит в тени, прислонившись к дверному косяку. В его пальцах болтается бутылка пива, а волосы еще более взъерошены, чем были два часа назад. Он явно под воздействием алкоголя, его взгляд затуманен. Он выглядит... опасным. Усталым, пьяным и красивым.

— Прости, — говорит он и делает глоток пива.

— Тоже не спится? — Я отпиваю воду, наблюдая за ним. — У тебя тоже слишком много мыслей в голове?

Уайатт пожимает плечами.

— Я никогда не сплю.

— Вампир?

— Очевидно.

С легкой улыбкой он шагает на кухню, и его лицо освещает только полоска света из — под кухонных шкафчиков. Затем он запрокидывает голову и допивает пиво.

— Пьем в одиночестве, значит? — пытаюсь звучать непринужденно, несмотря на бешено колотящийся пульс.

— Просто пара глотков на ночь, — говорит он, делая еще один глоток. Его взгляд скользит вниз по моим ногам и обратно, такой откровенный, что по шее пробегает волна жара.

Я ставлю стакан с водой на стойку, полная решимости не позволить ему увидеть мой румянец.

— Почему у тебя в голове слишком много мыслей? — спрашивает он.

— Не знаю, — вру я.

— Думаешь о том парне? О футболисте, который предложил тебе встречаться?

Я колеблюсь.

— Да.

Он подходит ближе, опираясь бедром о стойку.

— Ты не хочешь соглашаться.

— Я... Он очень во мне заинтересован. И он милый.

— Милый, — эхом отзывается Уайатт, словно это слово навевает на него скуку. — Это не ответ.

Я прекрасно осознаю, как близко он стоит. Его голос понижается ровно настолько, что кажется, проникает под кожу.

— Я не знаю, хочу ли я отношений с Айзеком, — признаюсь я. — Он не... не знаю... не серьезный, наверное. У нас с ним все как — то поверхностно.

Губы Уайатта изгибаются в невыносимо самодовольной усмешке.

— Что насчет секса?

Мои щеки пылают.

— Мы... Мы еще не... — Я смущена. Фу. Я никогда не смущаюсь. Ненавижу, что Уайатт Грэхем пробуждает во мне эту сторону. — Мы еще не спали. Но делали кое — что другое.

— Ладно. Что другое? — Он внезапно начинает смеяться. — Знаешь что? Даже не отвечай. Если бы ты была довольна футболистом, ты бы не пожирала меня глазами весь вечер.

У меня отвисает челюсть.

— Прости?

— Что? — усмехается он, делая еще один глоток. — Я не прав?

— Я не делала этого.

— Да, делала. — Он слизывает каплю пива с нижней губы, окидывая меня жарким взглядом. Медленно и намеренно.

Как же я ненавижу, что мое сердце учащенно бьется просто от того, что он так на меня смотрит.

— Это ты пялился на меня всю ночь. — Я вызывающе вскидываю подбородок. — Почему?

Он замолкает. Я думаю, он не ответит или отмахнется, но он удивляет меня, сказав:

— Я не знаю.

Мое сердце делает кульбит.

— Но я, кажется, не могу остановиться, — заканчивает он, понижая голос еще на октаву.

Он двигается ко мне, его бедро скользит по стойке, когда он приближается.

Я сглатываю и обнаруживаю, что в горле пересохло.

— Блейк, — бормочет он.

— М — м? — я поднимаю к нему лицо, мой пульс учащенно бьется.

Его взгляд опускается к моим губам. Напряжение между нами настолько ощутимо, что я буквально задыхаюсь от него. Как такое возможно? С каких пор Уайатт Грэхем смотрит на меня так, будто хочет поцеловать? И с каких пор он протягивает руку и касается моей щеки? И наклоняется ко мне? И…

Без предупреждения его губы касаются моей шеи. Это легкая, как перышко, ласка, едва заметное прикосновение, но я едва могу дышать. Я не хочу издавать ни звука и не шевелиться, боясь, что он остановится. Его рука скользит вверх, длинные пальцы проходят по моей талии поверх свитера. Пока я стою, замерев от желания, он прокладывает дорожку поцелуев к моему уху, и мурашки бегут по коже везде, где касаются его губы. Его дыхание обжигает мочку уха, когда мое имя снова срывается с его губ.

— Блейк…

Я заставляю себя заговорить, даже если это разрушит чары.

— Что ты делаешь?

— Понятия не имею, черт возьми, — бормочет он мне в щеку. — Хочешь, чтобы я остановился?

— Нет, — шепчу я.

Щетина на его подбородке щекочет мою челюсть, и я поворачиваю лицо, отчаянно желая настоящего поцелуя, но он отказывает мне. Вместо этого его голодные губы снова находят мою шею, и я вздрагиваю, когда он внезапно поднимает меня и сажает на столешницу. Мои ягодицы соприкасаются с гранитом, и вот я уже в ловушке его рук; его бицепсы напрягаются, когда он нависает надо мной.

Медленно… мучительно медленно… он начинает опускать меня назад. Мои руки инстинктивно обвиваются вокруг его шеи, и в его глазах вспыхивает жар, когда мои ногти впиваются ему в кожу. Он так хорошо пахнет. Я не знаю, что это за аромат, но мне безумно хочется его вдохнуть. Что — то пряное, слегка дымное и абсолютно мужское. Его губы всего в нескольких сантиметрах от моих. Боже, я хочу поцеловать его больше, чем сделать следующий вдох.

— Это… — он снова зарывается лицом в изгиб моей шеи. — Чертовски плохая идея.

Он прав. Мы лежим на кухонной стойке в доме его родителей. В любой момент кто — то может спуститься вниз и застать нас. Но я бы не смогла остановить его, даже если бы попыталась.

Его язык скользит по моей шее, пока он раздвигает мои бедра и встает между ними. Он прижимается ко мне, и я всхлипываю, чувствуя его длинную, твердую эрекцию, напряженную под джинсами.

— Ты возбуждена? — Его голос звучит тихо и дразняще у моего уха, а руки уже сжимают талию, медленно притягивая меня к себе.

— М — м — м, — с трудом выдавливаю я.

— Ты уже мокрая для меня? — тяжело дыша, Уайатт двигает бедрами и трется о мое пульсирующее лоно.

Я в шоке от того, как быстро нарастает удовольствие. Как естественно я чувствую себя, когда обхватываю его ногами и двигаюсь навстречу его толчкам. И да, я мокрая для него. Я промокла насквозь. Отчаянно хочу сорвать с себя трусики, расстегнуть его джинсы и впустить его в свое тело. Когда я тянусь к его ширинке, он трется сильнее, и я на мгновение отвлекаюсь на вспышку удовольствия, пронзающую мой клитор.

О Боже, я вот — вот кончу. Сильнее сжимаю ноги вокруг него, стремясь к более глубокому контакту, к разрядке, к чему угодно, что успокоит невыносимую боль между ног. Когда его твердая эрекция снова скользит по моему клитору, отчаянный гортанный стон срывается с губ — достаточно громкий, чтобы разбудить человека или шестерых. И, наконец, разрушить чары.

Он резко поднимает голову и смотрит на меня затуманенным взглядом. Словно осознав, что делает, он отшатывается назад. Я мгновенно ощущаю потерю его тепла, а остатки приближающегося оргазма рассеиваются как облако пара.

— Господи, — бормочет он. — Иди спать, Блейк. Пожалуйста.

Мои губы все еще покалывают; они ноют от несостоявшегося поцелуя. Тело все еще дрожит от того, как его грудь прижимала меня к столешнице, а его твердый член давил на меня. Я смотрю на него, и сердце колотится так сильно, что становится больно.

— Я не хочу идти спать.

Веки Уайатта на секунду смыкаются; затем распахиваются, когда он проводит рукой по волосам.

— Тогда я пойду.

Разочарование обрушивается на меня, когда я смотрю, как он исчезает на лестнице. Он не оборачивается. Ни разу.

Я не сомкнула глаз ни на минуту. Я слишком взвинчена. Слишком возбуждена. Слишком зла. Слишком растеряна. Слишком много всего.

Я не из тех девушек, которые любят драмы. Если бы это было так, я бы уже согласилась стать девушкой Айзека; он настолько мелодраматичный и пафосный, насколько это возможно. Я же всегда старалась избегать драм в своей жизни, поэтому вчерашнее беспокойное и непредсказуемое поведение Уайатта так сильно меня задело.

Какого черта он так играл с моими чувствами?

Хоть я и проснулась на рассвете, я заставляю себя оставаться в постели до более приличного времени, наконец спускаясь вниз около 6:45. Все остальные еще спят. Я не слышу ни шепота, ни тихих шагов. Поэтому вздрагиваю, когда вхожу на кухню и вижу Уайатта, пьющего кофе у стойки. Той самой стойки, где прошлой ночью он терся об меня, пока я не потеряла голову от желания.

— Доброе утро, — говорит он.

Его тон… обычный. Никакой неловкости. Ни намека на напряжение.

— Доброе утро, — отвечаю я.

— Кофе свежий. — Уайатт кивает в сторону стойки.

Я прячу хмурый взгляд, подходя к кофеварке.

— Ты вообще спал?

— Не особо.

Он наблюдает за мной, беззаботно потягивая кофе, будто всего шесть часов назад не заставлял меня пылать от страсти.

На кухне воцаряется тишина. Я беру кружку из шкафа. Уайатт молчит, пока я наливаю кофе и наблюдаю за ним поверх кружки.

Секунды тянутся. Молчание затягивается. Наконец я не выдерживаю.

— Мы не будем говорить о прошлой ночи?

Он хмурит брови.

— В смысле?

Я смотрю на него.

— Ты не помнишь, что случилось?

Уайатт смотрит на меня пустым взглядом, и у меня внутри все сжимается.

— Я был довольно сильно пьян, — признается он, почесывая затылок. — Я сделал какую — то глупость?

Я вглядываюсь в его лицо в поисках хотя бы проблеска воспоминания, но вижу лишь пустое любопытство.

— Ты совсем ничего не помнишь?

— Нет. Я был в стельку пьян. — Он изучает мое выражение лица. — Черт. Я вел себя как козел с тобой? Что я сказал?

Ком в груди сжимается. Он действительно ничего не помнит.

— Нет, — говорю я, заставляя себя пожать плечами. — Ты не был козлом. Просто отпустил пару комментариев насчет Айзека и наших отношений.

Он слабо улыбается.

— Прости. Наверное, просто пытался присмотреть за тобой.

Затем, в той самой бесячей манере старшего брата, как два года назад, он тянется и треплет меня по волосам.

— Не слушай меня, мелкая. Я ничего не понимаю в любви. — Уайатт пожимает плечами. — Дай шанс своему футболисту. Похоже, ты ему правда нравишься.

Мои щеки пылают. Я не знаю, что чувствовать — стыд или ярость.

— Да. Конечно. Спасибо, Уайатт. Может, я так и сделаю.