Может, не стоит так налегать на ЛМД?

Очередной великолепный день. Я сижу на пирсе, прижимая телефон плечом, и слушаю, как мой менеджер без умолку рассказывает о продюсере, который якобы отчаянно хочет поработать со мной в студии.

— Мэтт, — перебиваю я, — я понимаю, ты пытаешься мне его продать, но я послушал его работы, и его стиль совершенно не похож на мой. Он работает с бойз — бэндами.

— Ага, ну так может тебе нужно сменить курс.

— Я не собираюсь вступать в бойз — бэнд. — От этой мысли я смеюсь, представляя, как танцую в унисон с четырьмя другими парнями в одинаковых джинсовых комбинезонах, без рубашек или еще чего — нибудь.

— Я и мечтать не смею предлагать такое, — со смехом отвечает Мэтт. — Я просто говорю... Может, стоит рассмотреть поп — направление.

Почему все пытаются превратить меня в чёртову поп — звезду?

— Я не поп — исполнитель.

— Но мог бы им стать, — говорит он.

— Но я не хочу.

— Уайатт.

Его тон говорит мне, что сейчас последует лекция о «реалиях музыкального бизнеса».

— Реалии музыкального бизнеса, — продолжает он, — таковы: кто не адаптируется, тот умирает. Так что ты можешь годами корпеть над своим творческим видением, пытаясь ему соответствовать, а можешь пойти на компромисс, чтобы получить шанс. Напиши песню, которая, как ты знаешь, станет популярной, которая понравится массам, а потом займись вторым альбомом. Делай всё, что взбредёт в твою творческую голову.

— Или меня загонят в рамки той попсы, которую я впихну в первый альбом, — парирую я. — Тогда это станет моим стилем, и я взлечу и застряну, штампуя поп — песни до конца жизни.

— О нет, — саркастично говорит он. — Ты взлетишь и станешь большой звездой.

Разочарование сдавливает горло. Он не понимает. Никто не понимает. Они думают, что я просто веду себя как грёбаная дива. Что я слишком упрям, чтобы «подстроиться», или слишком претенциозен, чтобы писать поп — музыку.

Но дело не в этом. Дело не в том, что я не хочу её писать — дело в том, что я не могу её писать. В прошлый раз, когда я пытался написать слащавую попсовую песню, я несколько дней пялился на пустую страницу. Конечно, я знаю пару авторов песен в Нэшвилле, которые, вероятно, могли бы написать мне убийственные поп — треки, но... Наверное, тут во мне просыпается дива. Потому что я не хочу петь готовые песни, которые мне всучит кто — то другой. Я хочу сочинять свою музыку.

— Слушай, Уайатт, мне нравится вся эта твоя мрачная тоска, фолк — рок, авторско — исполнительский стиль. Но это явно для нас не работает. Если ты согласишься петь что — то более мейнстримное, недостатка в продюсерах, готовых с тобой сотрудничать, не будет. Тоби Додсон, к примеру. Он бы поработал с тобой не раздумывая...

— Почему не раздумывая? — подозрительно спрашиваю я, перебивая его.

— Ну, он разговаривал с твоей матерью...

— Нет.

— Уайатт...

— Я сказал нет.

— Почему нет, чёрт возьми? Господи, парень. Я никогда не видел, чтобы кто — то так яростно боролся с ярлыком «богатенького сынка».

Во мне закипает раздражение.

— Потому что я не «богатенький сынок». Я хочу сам создавать себе возможности и всего добиваться самостоятельно. Иначе это просто ощущается как что — то, что мне преподнесли на блюдечке.

— Пусть преподнесут. Господи Иисусе.

— Я перезвоню позже, ладно? Я подумаю.

Я нажимаю «Завершить вызов», прежде чем он успевает возразить. Смотрю на телефон секунду, потом, стиснув зубы, звоню маме.

— Привет, милый! — говорит мама, явно радуясь моему звонку. — Как Тахо?

— Хорошо. Как Бостон?

— Прекрасно. Твоя сестра и Люк только что приехали. Они пробудут здесь до конца выходных.

— Дятел там? Круто. — Я люблю своего зятя, даже если до сих пор не могу привыкнуть к тому, что он у меня вообще есть.

Я не ожидал, что моя сестра — близнец выйдет замуж в 21 год, но их брак продлился гораздо дольше, чем я думал. Я предполагал, что скоропалительная свадьба в Вегасе закончится скоропалительным разводом. Но три года спустя они всё ещё ведут себя как молодожёны, и теперь я не представляю нашу жизнь без моего угрюмого, неразговорчивого, до чёртиков талантливого зятя.

— Так чем я обязана этому звонку? — иронично спрашивает мама. Я нечасто звоню, и моя семья это подтвердит. Я стараюсь созваниваться с родителями раз в неделю, но не всегда придерживаюсь этого графика, и обычно между звонками проходит гораздо больше времени.

— Я только что разговаривал с Мэттом. — Я делаю паузу. — Он сказал, вы с Тоби Додсоном говорили обо мне.

Смех мамы наполняет моё ухо.

— О, не начинай, — упрекает она. — Мы с Тоби говорили о тебе вовсе не в том контексте, как ты думаешь.

— Правда? — с вызовом спрашиваю я.

— Правда. Я столкнулась с ним в студии в Нью — Йорке на прошлой неделе. Он спросил, как поживают мои дети. Я сказала, что у вас двоих всё отлично. А потом он упомянул, что слушает «Silver» на повторе, и спросил, работаешь ли ты над чем — то новым.

Я замираю. «Silver» — одна из моих самых прослушиваемых песен, и это не поп, ни в малейшей степени. Она интимная и рефлексивная, с фокусом на вокале. Но это не типичная хрипловатая манера, характерная для авторов — исполнителей, к которой тяготеют вокалисты этого жанра. Это более теплый голос, с фолк — мотивами.

Когда Мэтт сказал, что Тоби Додсон хочет со мной работать, я предположил, что это значит смену жанра. Тогда почему Додсон восхищался «Silver»?

— Он сам спросил? — У меня голова идёт кругом. — Без подсказки?

— Без подсказки, — подтверждает мама, и я ей верю, потому что моя мать не лжёт. Она всегда говорит, как есть. — А потом он попросил у меня твои контакты... — Она многозначительно замолкает.

— Чушь собачья.

— Богом клянусь.

— Ты дала?

— Да, но не волнуйся. Я сначала сверилась с правилами.

Я виновато усмехаюсь. Да, я мудак. Я дал маме свод правил относительно того, что ей разрешено, а что нет, в профессиональном плане. Не разрешено: рекламировать меня своим контактам, отправлять им ссылки на мои песни, нахваливать меня на музыкальных мероприятиях.

Но если кто — то сам подходит к ней...

— То есть он реально хочет со мной работать? — я чувствую волнение в груди. — Над песнями в том же духе, что и «Silver»?

— Ну, он хочет послушать твой новый материал, прежде чем решить, стоит ли его продюсировать. Уверена, он скоро выйдет на связь.

— Чёрт.

— Это хорошо, милый, — говорит она, и я практически вижу её улыбку. — Прими уже эту чертову победу.

Я бы с радостью.

Если бы у меня был новый материал.

Но его нет. Всё, что у меня есть — это блокнот, полный вычурного, плохо метафоризированного мусора.

А значит, мне нужно работать. СРОЧНО. Похоже, сегодня будет настоящий марафон по написанию текстов.

— Как там Блейк? — спрашивает мама, меняя тему.

При звуках ее имени она появляется, как джинн из лампы. Я даже не смотрю в сторону террасы, на которую она только что вышла, но чувствую её. По какой — то досадной причине моё тело чутко настроено на её присутствие.

Я поворачиваю голову и, конечно же, вижу ее, стоящую у перил. В своих фирменных обрезанных шортах и топе — бикини, в солнечных очках и с полотенцем, перекинутым через руку. Ее волосы заплетены в косу, от чего у меня покалывает пальцы. Каждый раз, когда она заплетает косу, мне хочется её распустить. Провести пальцами по её волосам, рассыпать их и смотреть, как эти роскошные волны падают на её тонкую спину.

— Уайатт?

— О. Прости. Да, мам, с ней все в порядке. — Я прихожу в себя.

— Она вообще говорила с тобой о расставании?

— Нет. — Кроме рыданий в первую ночь, Блейк почти не упоминает Айзека вне контекста тостера, который она твердо намерена вернуть.

— Ох. Ну, это плохо, — кудахчет мама. — Грейс волнуется, потому что Блейк такая закрытая. Редко выпускает эмоции наружу. Прячется за этим саркастичным фасадом. Но иногда нужно давать им выход, понимаешь?

— Мам, — предупреждаю я. — Я уже её нянька. Мне не нужно быть ещё и её терапевтом.

— Я и не прошу. Просто будь с ней помягче. Выслушай, если она заговорит об этом, а не отмахивайся.

— Ладно. Мне пора. Блейк пришла.

Её шаги грохочут по лестнице, и она появляется на пирсе в тот же момент, когда я слышу рёв лодочного мотора. Блейк вышагивает к краю и поднимает руку, чтобы помахать приближающемуся судну.

— Аннализа и её друзья приехали на весь день, — говорит она мне через плечо. — И прежде, чем устроить истерику в стиле Грэхема, я говорила тебе об этом два дня назад, и ты не возражал.

Я смотрю, как она сбегает вниз к причалу и ловит верёвку, которую ей бросает один из парней на борту. Замечательно. Вот вам и спокойный день для написания песен.

Новоприбывшие гости раздражают, но они привезли чертовски хорошую травку. Я делю косяк с Кури, который рассказывает, что учится на инженера в Университете Невады, а не работает моделью, как я думал. Он наполовину японец, наполовину афроамериканец и один из самых красивых парней, которых я когда — либо видел.

Когда я хорошенько накуриваюсь, то растягиваюсь в своем любимом шезлонге, прикрыв глаза солнцезащитными очками. Я дремлю на солнце, пока Кури и двое других парней соревнуются в том, кто дальше прыгнет с пирса в воду.

Блейк и Аннализа исчезают в доме на, кажется, вечность, и наконец возвращаются с графином, полным фруктового коктейля. Они потягивают его через ярко — розовые соломинки, которые мой папа в прошлом году подарил дяде Дину, когда они приезжали сюда отмечать его день рождения. По необъяснимой причине они всегда покупают Дину розовые вещи. Это внутренняя шутка, которую я не понимаю и, честно говоря, не стремлюсь понимать. Вся эта компания друзей безнадежна.

Пока я лежу, до меня долетают обрывки разговоров. Кури вроде бы нормальный, но его приятели просто помешаны на сексе. Клэю и Престону — потому что, конечно же, их зовут Клэй и Престон, это же обязательные имена для похотливых студентов из братства — каким — то образом удается превратить любой разговор в пошлую шутку или двусмысленный намек. Аннализа и Блейк просто смеются. Респект им за это. Я вырос в окружении хоккеистов и наслушался всех возможных разговоров в раздевалке, но этот парень, Клэй, начинает меня раздражать.

— Ну, типа, она говорит, что не может кончить от проникновения. Окей, без проблем. Но угадай что, детка? Не всегда есть время вылизывать тебя сорок гребаных минут, прежде чем мы приступим к делу.

Мои пальцы сжимаются на бутылке пива.

— Чувак, если уж твой член не может заставить ее кончить, при таком — то огромном хоботе, то у нас, остальных, вообще нет шансов.

— Твой не такой уж плохой, — великодушно говорит Клэй Престону. — Он выше среднего по стране.

Почему эти парни так много знают о членах друг друга? Это странно.

— Но да, у меня хобот победителя, — фыркает Клэй. — Лиз может подтвердить.

Аннализа толкает его, отчего он налетает на Блейк, когда она пьёт, и розовато — оранжевое сладкое пойло проливается ей на грудь.

Она вытирает ключицу уголком полотенца, потом встаёт.

— Кому — нибудь ещё налить ЛМД? — так она называет коктейль, который больше похож на слякотного монстра, чем на напиток.

— Эй, Веснушка, — окликаю я её. — Может, не стоит так налегать на ЛМД?

— Не начинай, — предупреждает она.

— Просто говорю. Я тут ответственный взрослый и...

— Ты не взрослый, и ты бесконечно далек от ответственности. Не ты тот парень, который возглавлял конкурс по прыжкам с крыши лодочного сарая прошлым летом?

— Погодите, вы можете прыгать с этой штуки? — Престон переводит взгляд на лодочный сарай.

Я рассеянно киваю.

— Ага. Даже разбегаться не надо.

— Новый уровень веселья открыт, — счастливо говорит Кури.

Даже Аннализа оживляется.

— О, точно! Эдди рассказывал мне об этом. Они с «Золотыми мальчиками» пытались выяснить, кто сможет прыгнуть ближе всего к платформе для купания.

— Ставлю сто баксов, что это буду я, — заявляет Клэй, вскакивая на ноги.

Остальные следуют его примеру, но Аннализа колеблется, а потом смотрит на меня.

— Точно можно? — спрашивает она. По крайней мере, кто — то признаёт мою власть здесь.

Я сажусь и оцениваю группу, пытаясь понять степень их опьянения. Но я видел, как парни выпили всего по одному пиву, а Аннализа и Блейк едва прикончили свои первые порции этого чудовищного коктейля.

— Да, всё в порядке, — говорю я, и они вчетвером, не теряя времени, срываются с пирса к лодочному сараю.

Блейк задерживается и на мгновение отвлекает меня, начав расплетать косу. Сначала я думаю, что она делает это ради меня, но потом понимаю, что она просто переплетает волосы, чтобы они лежали ровнее.

— Итак, давай проясним, — говорит она. — Ты позволяешь нам прыгать с лодочного сарая, но не разрешаешь мне выпить вторую порцию «Логан Маунтин Дью»?

— Господи, это расшифровка ЛМД? И ещё, это не настоящий напиток.

— Это оригинальный напиток Логанов.

— Тупое название.

— Передам твой отзыв папе, — сладко говорит она.

Блейк откидывает косу, так что она свисает ей на спину, и я замечаю, что она не до конца вытерла пролитый на нее напиток. Розовый ручеек соединился с капелькой пота и скатился по ее ключице, лениво спускаясь вниз, прежде чем исчезнуть в треугольнике с цветочным принтом, прикрывающем левую грудь. Я представляю, как притягиваю ее к себе, облизываю эту липкую розовую линию, пока не добираюсь до груди, оттягиваю купальник в сторону и...

— Уайатт.

Я резко прихожу в себя. Черт. Это все из — за травки. Кого — то от нее клонит в сон, но на меня она действует противоположным образом. Под кайфом я становлюсь возбужденным.

— Ты прыгаешь с нами?

— В смысле «с нами»? — фыркаю я. — Мы оба знаем, что ты не прыгнешь.

— Ещё как прыгну.

— Логан. Ты забыла, что я знаю тебя всю жизнь? Ты даже на балкон второго этажа не можешь выйти без паники.

Ни для кого не секрет, что Блейк унаследовала от матери боязнь высоты. Они с тётей Грейс держали сумки и рюкзаки, когда мы в детстве ходили в парки аттракционов. Однажды я предложил Грейс прокатиться со мной на американских горках, и она спросила, не обкуренный ли я.

— Там не так высоко, — возражает Блейк, но её настороженные голубые глаза обращаются к лодочному сараю. Её друзья уже на крыше, оценивают воду внизу.

— Логан! — кричит Аннализа. — Давай!

Выражение лица Блейк становится суровым, когда она снова обращает внимание на меня.

— Хватит лезть ко мне в голову, — упрекает она.

— Я не лезу к тебе в голову. Я просто напомнил тебе о твоей фобии.

— Это не фобия. И я постоянно поднимаюсь на эту крышу. Она не считается высокой.

— Я никогда не видел, чтобы ты подходила к краю ближе, чем на два метра.

— Я постоянно стою у края.

Я приподнимаю бровь.

— Правда?

— Ну, рядом с краем, — поправляется она. — Оох. Боже мой. Неважно. Вылези из моей головы!

С возмущённым возгласом она сует ноги в шлёпанцы и уходит. Я с интересом наблюдаю, как она поднимается по деревянной лестнице сбоку от лодочного сарая, чтобы присоединиться к новым друзьям. Затем я отвлекаюсь на то, как солнце играет в ее волосах. В этом свете светло — каштановые пряди кажутся почти золотистыми.

Блейк подходит к краю крыши. Её шаги очень осторожные, будто она боится забыть, как ходить, и случайно свалиться с лодочного сарая. Я не хочу смеяться, но смешок все же вырывается. Она не могла услышать его с такого расстояния, но все равно поворачивает голову в мою сторону. Я вижу, как на ее лице мелькает страдание, прежде чем она бросает на меня испепеляющий взгляд.

Я делаю ещё глоток пива и слегка машу ей.

Она смотрит вниз на мгновение, потом поворачивается и перекидывается парой слов с Аннализой. Я сдерживаю смех, глядя, как Блейк идёт обратно к лестнице и топает вниз.

— Всё в порядке? — кричу я с невинной улыбкой.

Она останавливается, чтобы сердито посмотреть на меня.

— Кто — то должен быть в воде, чтобы судить, кто прыгнет дальше всех.

— Ага. Конечно.

Я всё ещё ухмыляюсь, когда она идёт к концу пирса и ныряет в озеро.