Начало 1969 года принесло Кремлю много тревог. Председатель Комитета народного контроля СССР Павел Кованов доложил, что во многих рабочих столовых существенно увеличились цены на обед. Стоимость, в частности, борща поднялась почти на 20 процентов: с 22 до 26 копеек. Народ, по его словам, бросился скупать в магазинах крупу и макароны. Игнорировать эти факты было уже опасно.
20 февраля 1969 года Брежнев собрался состояние экономики обсудить на Политбюро. Начал он с сельского хозяйства. Генсек признал, что у нас резко ухудшились дела в животноводстве и из-за плохой осенней погоды возникли угрозы с озимыми культурами. По тем данным, которые предоставил ему аппарат, 15 миллионов гектаров из 40-миллионного озимого клина следовало пересеять, иначе стране грозил большой недобор пшеницы. Но для пересева требовались семена. А где их было взять? Аппарат подталкивал генсека к тому, что изъять у колхозов ту часть зерна, которую они осенью оставили на фураж. Но это положения в отрасли не спасло бы, а вот многие колхозы сильно подкосило бы.
«Я так думаю, – размышлял Брежнев на Политбюро, – что Украина и Северный Кавказ возьмут значительны нагрузки на кукурузу. Нам следует посмотреть, что можно предпринять с кукурузоуборочной техникой, чтобы оказать помощь этим районам. Волга, очевидно, пойдёт по линии пшеницы, может дать много проса и кукурузы» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 312, л. 3).
Одновременно Брежнев дал указание министерствам и регионам решить проблемы с выделением колхозам дополнительной техники и запчастей к тракторам. Но управленцы попросили подкинуть селу и минеральных удобрений. Однако генсек признал: «Возможности здесь у нас ограничены».
Но как же так?! Мы ведь каждый год вводили новые мощности по производству минеральных удобрений. Куда же девалась эта продукция? А этого, похоже, никто не знал. Не поэтому ли Брежнев после рассмотрения вопросов о сельском хозяйстве поднял на Политбюро другую тему – энергетических ресурсов Западной Сибири как важнейшего рычага развития советской экономики?!
Генсек без всяких экивоков заявил, что главная задача – «выявить и разработать программы, позволяющие осуществить быстрый хозяйственный рывок» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 312, л. 8). Кто бы с этим спорил! Оставалось найти нужное звено, которое бы потащило вперёд всю экономику. Брежнев одно из таких звеньев видел в энергетическом комплексе Западной Сибири.
Только один этот комплекс, как считал генсек, мог бы сразу решить четыре задачи. Во-первых, ускорилось бы освоение огромных богатств крупнейшего региона страны. Как объяснили нашему лидеру специалисты, одна нефтяная скважина в Западной Сибири дала бы столько же условного топлива, как шахта, добывавшая миллион тонн угля. Во-вторых, энергетический комплекс региона позволил бы резко увеличить валютные поступления в страну. Дополнительный экспорт ста миллионов тонн даже сырой нефти в год принёс бы от пяти до десяти миллиардов долларов. В-третьих, благодаря Западной Сибири усиливалась наша роль в мировой экономике. И четвёртое: вложенные в регион средства (а мы к тому времени в энергетический комплекс Западной Сибири вбухали уже почти 20 миллиардов рублей) обещали быструю отдачу.
На чём же мы стали спотыкаться? Прежде всего на оборудовании. Наши станки и машины заметно отставали от мировых образцов. А какую-то продукцию мы ещё так и не научились производить. Наша промышленность явно нуждалась в научно-технической революции, на что не раз внимание Брежнева обращали секретари ЦК Кириленко и Соломенцев.
24 июля 1969 года президент Академии наук СССР Мстислав Келдыш направил в ЦК серию материалов (из восьми записок) по вопросам НТР. Одна из них касалась улучшения работы научно-исследовательских, проектно-конструкторских и технологических организаций. Келдыш предложил программу из 17 пунктов. Назову некоторые из них. Учёный предлагал создать во всех конструкторских бюро собственные опытно-производственные базы. Его очень тревожила ситуация с вычислительной техникой, от которой зависело не только развитие науки, но и управление народным хозяйством. По его данным, наш парк ЭВМ был в 20 раз меньше, чем в США, а вычислительная мощность этого парка была меньше – в 65 раз. Президент Академии наук напоминал, что в капиталистических странах на приобретение приборов ежегодно тратились в пересчёте на наши деньги 15–16 миллионов рублей, а у нас – только от 3 до 5 миллионов. Следовало, по его мнению, увеличить и расходы на науку. США в 1965 году выделили на науку 24 миллиарда долларов, что составило 5,8 процента от их национального дохода, а мы – 6,9 миллиарда рублей, или 3,6 процента от национального дохода.
Брежнева записки Келдыша очень обеспокоили. 23 августа он написал члену Политбюро Михаилу Суслову: «Прошу обсудить на Секр<етариа>те ЦК и принять необходимые решения и поручения» (РГАНИ, ф. 4, оп. 20, д. 587, л. 10).
Но правительство доложило: лишних денег в стране нет, и предложило Академии наук довольствоваться тем, что ей уже было выделено из бюджета. Правда, через какое-то время какие-то крохи оно всё-таки добавило научным институтам. А ведь Брежнев пообещал Келдышу увеличить финансирование научных разработок не на доли процента, а в разы. Но даже он оказался бессилен.
И такая ситуация ведь наблюдалась не только в науке. 25 сентября Отдел строительства ЦК внёс записку «О некоторых недостатках в решении жилищной проблемы страны». Речь шла о том, что, несмотря на высокие темпы строительства (с 1959 по 1968 год в стране ввели в эксплуатацию жилые дома общей площадью один миллиард квадратных метров, что было в два раза больше, чем за предыдущие десять лет), обеспеченность населения комфортными квартирами оставляла желать лучшего. Регионы много средств тратили на другие цели, в частности на возведение роскошных административных зданий. И как власть отреагировала на приведённые в записке Отдела ЦК факты излишеств и нецелевого расходования денег? Секретариат ЦК передал все материалы в правительство. Никто никаких конкретных мер для исправления ситуации принимать не стал.
Вообще наше правительство тогда заняло очень странную позицию. Оно панацею от всего, похоже, видело в одном лишь хозрасчёте. Совмин был заворожён предварительными итогами эксперимента на Щёкинском химическом комбинате. На этом предприятии действительно достигли впечатляющих успехов. Дирекция добилась от Москвы фиксации фонда зарплаты. А дальше она предложила рабочим и инженерам резко увеличить производительность труда и попытаться прежние объёмы продукции произвести меньшим числом работающих, взамен пообещав существенно увеличить зарплату. Что произошло? Коллектив комбината сократился в разы, оставшийся народ стал получать за счёт сокращённых больше денег, при этом выпуск товаров значительно увеличился.
Но при ближайшем рассмотрении модели Щёкинского комбината выяснилось, что не всё в ней было замечательно. Во-первых, не всегда удерживался высокий уровень качества. И второе: работа на износ имела свои издержки.
Существовали ли хозрасчёту альтернативы? Скорей всего – да. Предлагал же академик Глушков свою модель управления экономикой с использованием достижений кибернетики. Но правительство то ли боялось попробовать новые формы в экономике, то ли продолжало уповать на хозрасчёт. Оно явно нуждалось в серьёзной встряске.
Перед Брежневым встала серьёзнейшая проблема: как перестроить работу кабинета министров? Существовало несколько путей. Первый: сменить если не всё правительство, то хотя бы несколько ключевых игроков. Но генсек опасался, как бы кадровая революция совсем не парализовала Совмин и Госплан. Второй путь: устроить кабинету министров жёсткую промывку мозгов. Но «промывка» должна была носить не эмоциональный характер. Критика правительства должна была опираться на анализ тревожных тенденций и сопровождаться конкретными цифрами.
Осенью 1969 года Брежнев поручил нескольким людям втайне от аппарата ЦК и правительства подготовить обстоятельный анализ состояния дел в стране. По сути, большую часть этой работы проделал руководитель группы консультантов из Отдела ЦК по связям с соцстранами Александр Бовин.
Почему Брежнев не хотел утечек и дал указание держать работу над то ли докладом, то ли запиской в секрете от всех? Он боялся, что, если произойдёт огласка, то тогда все материалы придётся вынести на обсуждение Политбюро, а там руководители экономического блока попытаются заблокировать их рассылку внутри партии.
Аппарат тем временем вёл подготовку к очередному пленуму ЦК и сессии Верховного Совета СССР. По традиции декабрьский пленум и сессия должны были без широкого обсуждения проштамповать планы Госплана и Министерства финансов на следующий год. Так что никаких неожиданностей чиновники не прогнозировали.
Но Брежнев спутал все карты. Выслушав 15 декабря 1969 года на пленуме ЦК доклады председателя Госплана Николая Байбакова и министра финансов Василия Гарбузова и заранее подготовленные прения, он вопреки разработанному сценарию взял слово, но не для того, чтобы подвести предварительные итоги, а чтобы огласить написанный ему Бовиным доклад, который, как выяснилось, даже не согласовывался в Политбюро.
Выступление Брежнева произвело эффект разорвавшейся бомбы. По сути это был серьёзный удар не только по Госплану и его руководителю Байбакову, но и по всему правительству и метил, видимо, лично в Косыгина. Как говорили, на премьере не было лица. Он воспринял речь генсека как сигнал о скорой отставке правительства.
«…доклад Брежнева, – свидетельствовал неплохо проинформированный о настроениях в ЦК тогдашний зам главного редактора журнала “Новый мир” Алексей Кондратович, – был полной неожиданностью для степаковского отдела [Отдела пропаганды ЦК КПСС, возглавлявшегося В. Степаковым. – В.О.]. Это видно, они ничего не знали о нём» (А. Кондратович. Новомирский дневник. М., 2011. С. 911).
Но на этом разбор полётов не закончился. Буквально через день после пленума ЦК, 7 декабря, Брежнев во время перерывов на сессии Верховного Совета СССР попросил всех членов Политбюро и секретарей ЦК собраться в одной из рабочих комнат и обсудить другой важный вопрос – уже о Сталине. Он хотел обменяться мнениями, как правящей верхушке повести себя накануне 90-летия бывшего вождя: продолжить политику замалчивания этой фигуры или начать постепенную политическую реабилитацию «отца народов»?
Почувствовав перемены в настрое генсека, большинство членов Политбюро высказались за то, чтобы хоть и сдержанно, но отметить юбилей Сталина в главной газете страны – в «Правде». Подводя итоги обсуждения, Брежнев заявил:
«Я чувствую, что в основе своей все товарищи едины в том, что у нас действительно есть решение Центрального Комитета партии, есть твёрдая линия, есть твёрдый и ясный взгляд на этот вопрос, и мы не подвергаем его сегодня ревизии. Мы его не подвергали ревизии и вчера, и, наверное, в ближайшее будущее не будем подвергать. Это то, что касается принципиальной оценки.
То, что касается публикации статьи, то я скажу вам откровенно, что я вначале занимал отрицательную позицию. Я считал, что не следует нам публиковать статью. Причём исходил при этом из того, что у нас сейчас всё спокойно, все успокоились, вопросов нет в том плане, как они в своё время взбудоражили людей и задавались нам. Стоит ли нам вновь этот вопрос поднимать? Но вот, побеседовав со многими секретарями обкомов партии, продумав дополнительно и послушав ваши выступления, я думаю, что всё-таки действительно больше пользы в том будет, если мы опубликуем статью. Ведь никто не оспаривает и не оспаривал никогда его революционных заслуг. Никто не сомневался из нас и не сомневается сейчас в его серьёзных ошибках, особенно последнего периода. И, конечно, речь не идёт о том, чтобы перечислять какие-то цифры погибших людей и т. д. Не в этом дело. А в спокойном тоне дать статью, на уровне понимания этого вопроса ЦК КПСС и в духе принятых решений съездом и соответствующего решения ЦК. И тогда не будет двух или нескольких мнений по этому вопросу, которые, в частности, вызвали некоторые мемуары и иная литература за последний период времени. Может быть, какие-то издержки и будут, но это, наверное, неизбежно. Думаю, что издержек будет больше, если мы не дадим этой статьи. Если мы дадим статью, то будет каждому ясно, что мы не боимся прямо и ясно сказать правду о Сталине, указать то место, какое он занимал в истории, чтобы не думали люди, что освещение этого вопроса в мемуарах отдельных маршалов, генералов меняет линию Центрального Комитета партии. Вот эта линия и будет высказана в этой статье.
Я думаю, надо поручить тт. Суслову, Андропову, Демичеву, Катушеву, Пономарёву с учётом обмена мнениями сегодня, а также с учётом разосланного текста внести в него соответствующие поправки, доработать текст статьи и разослать его для голосования» (Источник. 1996. № 4. С. 151).
Однако наступательное поведение Брежнева вызвало у партаппарата – и не только у него – много кривотолков. Закусили удила даже несколько членов Политбюро и секретарей ЦК. Это привело к новым подковёрным играм. По Москве даже пошли слухи о грядущих отставках в высших эшелонах власти. Но Брежнев и тут сыграл на опережение и сделал ход конём. Буквально через три недели после пленума ЦК он собрался в отпуск.
8 января 1970 года Политбюро постановило: «На время отпуска Генерального секретаря ЦК КПСС т. Брежнева Л.И. возложить председательствование на заседаниях Политбюро ЦК КПСС на т. Суслова М.А., поручив ему также рассмотрение материалов и подготовку вопросов к заседаниям Политбюро ЦК» (РГАНИ, ф. 3, оп. 72, д. 311, л. 10).
Из этого постановления вытекало, что Суслов продолжал оставаться в руководстве страны одним из самых близких Брежневу людей. Однако историк Рой Медведев утверждал, что Суслов оказался в числе тех, кто был крайне раздражён острокритическим выступлением генсека на декабрьском пленуме ЦК. По его сведениям, Суслов в тот момент объединился с двумя другими недовольными членами Политбюро – Шелепиным и Мазуровым и подготовил записку чуть ли не с выражением недоверия Брежневу.
Позже кто только ни искал в архивах эту записку. Но безрезультатно. Однако это вовсе не означает, что её не было.
Выйдя из отпуска, Брежнев в Москве не засиделся. Вскоре он отправился в Белоруссию на масштабные военные учения, которые проводил министр обороны Гречко. Для чего? Чтобы убедиться в советской военной мощи? Или для того, чтобы заручиться в возможных будущих спорах в Политбюро поддержкой армии?