Несмотря на наметившуюся стагнацию в экономике, Кремль в начале 1968 года чего-либо кардинально менять в своей работе не собирался. Всё, или почти всё, шло по инерции. Партруководство даже ничуть не обеспокоилось тем, что оно в прошлом году не успело рассмотреть на Секретариате ЦК запланированные вопросы увеличения мотороресурса производимых в Ярославле дизельных двигателей, комплексной механизации на складах ЗИЛа, улучшения качества проектно-сметной документации в Институте азотной промышленности и состояние советской кинематографии. Все эти темы оно перенесло в план 1968 года.
А вообще план Секретариата ЦК КПСС на первый квартал 1968 года состоял из десяти вопросов. Я приведу весь перечень:
«1. Об организации работы с иностранными специалистами, прибывающими на строительство Волжского автомобильного завода в г. Тольятти.
Готовит Отдел машиностроения совместно с Отделом пропаганды и Международным отделом ЦК КПСС
Январь—февраль
2. Об основных направлениях научно-исследовательской работы Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.
Готовит Отдел науки и учебных заведений ЦК КПСС
Февраль
3. О работе Воркутинского горкома КПСС Коми АССР по улучшению производственных и жилищно-битовых условий трудящихся на предприятиях угольной промышленности.
Готовит Отдел тяжёлой промышленности ЦК КПСС
Февраль
4. О выполнении решений ЦК КПСС и Совета Министров СССР по обеспечению народного хозяйства запасными частями к автомобилям, тракторам и сельскохозяйственным машинам.
Готовит Отдел машиностроения совместно с промышленными отделами и Сельскохозяйственным отделом ЦК КПСС
Февраль
5. О работе Владимирского обкома КПСС по подбору и воспитанию кадров в торговле и бытовом обслуживании.
Готовит Отдел торговли и бытового обслуживания совместно с Отделом организационно-партийной работы ЦК КПСС
Февраль—март
6. О мерах по дальнейшему улучшению здравоохранения и развитию медицинской науки в стране.
Готовит Отдел науки и учебных заведений ЦК КПСС
Февраль—март
7. О работе Красноярской краевой партийной организации по руководству комсомолом.
Готовит Отдел организационно-партийной работы совместно с Отделом пропаганды ЦК КПСС
Март
8. О выполнении Татарской партийной организацией решений XXIII съезда КПСС по улучшению марксистско-ленинского образования кадров.
Готовит Отдел пропаганды ЦК КПСС
Март
9. О работе по закреплению кадров рабочих и инженерно-технических работников на промышленных предприятиях и стройках Куйбышевской области.
Готовят Отделы машиностроения, строительства, оборонной промышленности, лёгкой и пищевой промышленности ЦК КПСС
Март
10. О работе Добринского райкома КПСС Липецкой области.
Готовят Отделы организационно-партийной работы, пропаганды и Сельхозотдел ЦК КПСС
Март» (РГАНИ, ф. 4, оп. 20, д. 311, лл. 168–169).
Но так – ни шатко ни валко – возможно, можно было бы работать, когда полки магазинов ломились бы от товаров и каждая советская семья имела бы отдельную квартиру. А у нас проблем на тот момент было выше крыши.
Отчасти встряхнула наше руководство Пражская весна. Правда, Москва её по сути проспала. Чехословацкий кризис и последовавшие события, надо признать, застали нас врасплох. Это к вопросу о том, насколько эффективно работали в ту пору советской посольство в Праге, МИД, Отдел ЦК по связям с соцстранами и спецслужбы.
Москва в начале 1968 года оказалась неготовой к появлению в Праге на первых ролях Александра Дубчека. Мы очень долго делали ставку на Антонина Новотного. Кремль знал его как облупленного. А Дубчек до самого 1968 года представлял собой для советского руководства загадку. И это было серьёзным проколом и нашего посла в Праге Степана Червоненко, раньше отвечавшего за идеологию в Киеве, и советника-посланника в нашем посольстве Ивана Удальцова, и курировавшего Чехословакию в Отделе ЦК по соцстранам Сергея Колесникова.
Несколько слов об этих людях. Червоненко стал дипломатом в общем-то случайно. Экономист по образованию, он долгое время продвигался на Украине исключительно по партийной линии и дослужился до поста секретаря ЦК Компартии республики по пропаганде. Но в самом конце 1950-х годов у него сильно испортились отношения с тогдашним руководителем «незалежной» Николаем Подгорным. Роль арбитра в бесконечных спорах двух украинских функционеров взяла на себя Москва. И бывший лектор был назначен послом в Китай, отношения с которым день ото дня ухудшались. А что Червоненко на тот момент понимал в дипломатии? И что он знал в ту пору о Китае? Брежнев, когда пришёл к власти, попытался усилить китайское направление и заменил Червоненко на более опытного в международных вопросах Сергея Лапина, предложив оставшемуся не у дел бывшему пропагандисту поехать послом уже в Чехословакию.
Похоже, Кремль сознавал, что Червоненко в Праге будет непросто, поскольку он на тот момент не разбирался в устройстве политической системы Чехословакии и ранее не имел близких контактов с чешскими и словацкими элитами, поэтому ему в помощь в качестве советника-посланника был направлен Иван Удальцов.
Партаппарат и кадровики считали Удальцова отличным специалистом по Чехословакии. 28 июля 1965 года замзаведующего Отделом ЦК по связям с соцстранами Л. Толкунов и замзаведующего Отделом загранкадров ЦК Д. Васильев сообщили:
«МИД СССР (т. Орлов) внёс предложение об утверждении т. Удальцова И.И. советником-посланником посольства СССР в Чехословакии и присвоении ему дипломатического ранга Чрезвычайного и Полномочного Посланника II класса.
Тов. Удальцов Иван Иванович, 1918 года рождения, русский, член КПСС с 1943 года, образование высшее: окончил Московский государственный университет и аспирантуру Института истории Академии наук СССР, кандидат исторических наук, владеет чешским и словацким языками. Работал научным сотрудником Института славяноведения АН СССР, директором Института славяноведения. В период с 1950 по 1959 г. т. Удальцов работал в аппарате ЦК КПСС в качестве референта, заведующего сектором Польши и Чехословакии Отдела ЦК КПСС. В 1962 году он был утверждён заместителем заведующего Отделом науки, вузов и школ ЦК КПСС, затем заместителем заведующего Идеологическим отделом ЦК КПСС.
Тов. Удальцов хорошо знает Чехословакию, им опубликован ряд работ по истории и проблемам строительства социализма в ЧССР; является заместителем председателя Общества советско-чехословацкой дружбы. В период Отечественной войны т. Удальцов находился в составе I Чехословацкого армейского корпуса в СССР, Правительством ЧССР награждён орденом “Военный крест” и двумя медалями.
С т. Удальцовым беседовали, выехать на работу в Чехословакию согласен. Посол т. Червоненко просит утвердить т. Удальцова в указанной должности. Предложение МИД СССР о т. Удальцове полагали бы возможным принять. Проект постановления ЦК КПСС прилагается» (РГАНИ, ф. 4, оп. 18, д. 887, л. 4).
Однако партийные кадровики не учли некоторые обстоятельства. Во-первых, Удальцов слыл ортодоксом. Он совершенно не был восприимчив к новым веяниям. Это, кстати, отмечал тогдашний консультант Юрия Андропова – Георгий Арбатов. Он характеризовал Удальцова как человека и умного, даже образованного, но в то же время убеждённого сторонника старых догм (Г. Арбатов. Человек системы. М., 2015. С.193). И, во-вторых, у Удальцова отсутствовала гибкость, а для дипломата это было плохо.
А что Колесников? В отличие от Удальцова, он в чехословацкой теме вообще был полным нулём. Этот партфункционер много лет занимался в аппарате ЦК комсомольскими кадрами. Кто инициировал его переход в отдел ЦК по связям с соцстранами и поручил курировать отношения с Прагой, до сих пор неизвестно.
Итак, Дубчек возглавил Компартию Чехословакии 5 января 1958 года. Брежнев, когда узнал о смене в Праге власти, сразу выразил готовность встретиться с новым лидером Чехословакии и установить с ним как минимум деловые связи. Буквально через пару недель он пригласил Дубчека в Москву. Но в ходе бесед неожиданно для Москвы обнаружилось, что пражский гость не собирался полностью петь под советскую дудку, в частности он не хотел копировать в своей стране советскую модель управления экономикой. Наш генсек расценил фрондёрство Дубчека как проявление политической наивности. Но он полагал, что советские консультанты могли бы быстро избавить нового лидера Чехословакии от недостатка и вновь развернуть его в сторону Кремля. А всё оказалось очень непросто.
В конце февраля 1968 года Брежнев надумал совершить ответный визит в Прагу. Благо был повод: приближавшееся 20-летие образования Чехословацкой Республики. Но встретивший его Дубчек менять свои позиции и не собирался. Раздосадованный генсек, забыв о дипломатическом этикете, из-за этого даже свернул свой визит и вскоре вернулся в Москву, оставив в Праге довершать все дела другого члена советского Политбюро – Петра Шелеста. Так между двумя лидерами началась конфронтация.
Новый сюрприз от Дубчека последовал 4 марта. Он провёл у себя в стране новый закон о печати, отменив предварительную цензуру.
23 марта события в Чехословакии обсуждались уже в немецком Дрездене, на совещании глав соцстран Восточной Европы (на которое, правда, не была приглашена Румыния). Нашу страну на нём представляли члены Политбюро Брежнев, Подгорный, Суслов, Шелест и секретарь ЦК Пономарёв. Поляки и восточные немцы всячески намекали на то, что Чехословакия оказалась на пороге драмы и для её спасения следовало бы ввести войска стран Варшавского договора. Но Брежнев во многом под влиянием Суслова проявил миролюбие. Он ещё надеялся образумить Дубчека.
Не верили новому лидеру Чехословакии Подгорный, Шелест и Андропов. Заколебавшись, наш министр обороны Гречко дал указание подготовить для командующего Воздушно-десантными войсками Василия Маргелова директиву о возможном применении советского десанта на территории соседней страны.
Узнав о планах военных, Суслов и Пономарёв предложили использовать другой способ урегулирования проблемы и задействовать закарпатский фактор. У властей Закарпатья давно существовали неформальные связи со Словакией. Они имели свои выходы на Биляка, который полностью находился на советских позициях и мог бы составить альтернативу Дубчеку. Но руководство Закарпатья не обладало крупным политическим весом. Усилить ужгородских начальников на переговорах с людьми из Братиславы должен был Шелест. А этого допускать как раз не следовало.
Дело в том, что Шелест изначально занял жёсткую позицию и ни на какие компромиссы с Дубчеком идти не желал. Соответственно он не внушал доверия даже сторонникам Биляка. Ведь из чего исходил Шелест? Сегодня народ потребовал уступок в Праге, завтра волна недовольства перекинулась бы уже в Закарпатье, а послезавтра она охватила бы всю Украину. А это означало, что Шелест оказался бы без власти. И потом у Шелеста абсолютно отсутствовали дипломатические способности. В нём преобладало технарское начало.
Просчитался Центр и с Биляком. В отличие от Дубчека, он даже в Братиславе никаким авторитетом не пользовался. Неслучайно его потом легко переиграл другой словак – Гусак.
В общем, закарпатский фактор во многом из-за Шелеста и Биляка оказался неэффективным.
4 мая в Москве состоялась новая встреча Брежнева и Дубчека. Но и она ничего не дала. У нас, по сути, не оказалось рычагов влияния на молодого и дерзкого лидера Чехословакии.
В поисках выхода из создавшегося положения Брежнев решил проконсультироваться с рядом союзников по Варшавскому договору. И 8 мая он провёл в Москве закрытую встречу с лидерами Польши, ГДР, Болгарии и Венгрии. На этой встрече кто-то озвучил идею введения в Прагу войск стран Варшавского договора. Но против выступил венгр Кадар. Сославшись на опыт своей страны, он сказал, что военными средствами политический кризис урегулировать невозможно. Правда, Кадар дал согласие на проведение командно-штабных учений стран Варшавского договора на территории Чехословакии. Такие учения под кодовым названием «Шумава» состоялись с 20 по 30 июня. По сути это была прелюдия к будущему вооружённому вторжению стран Варшавского договора в Прагу.
К слову: на вооружённом вмешательстве в Чехословакии у нас в тот период настаивали не только ястребы из Министерства обороны (в частности, маршалы Гречко и Якубовский). Сильно подзуживал Брежнева и его помощник по международным делам Андрей Александров-Агентов. Однако нашего генсека в ту пору идея интервенции не грела.
Вообще к июлю 1968 года обстановка в Чехословакии существенно ухудшилась. Простые рецепты уже не годились. Спасти ситуацию могли только неординарные шаги обеих сторон. Но Дубчек витал в облаках. А что наши службы? Увы и ах.
Выступая 5 июля на Политбюро, советский посол в Праге Степан Червоненко, до этого всё проваливший в Китае, а ещё раньше запустивший всю идеологическую работу на Украине, поставил вопрос о вводе наших войск в Чехословакию. За решительные меры выступил и главный редактор газеты «Правда» Михаил Зимянин, который до Червоненко руководил нашим посольством в Праге. Но наш генсек продолжил маневрировать. Ему уже не Дубчека было жалко.
Как человек, прошедший всю войну, Брежнев, естественно, знал, что любое серьёзное военное вмешательство невозможно без потерь как среди военных, так и среди мирного населения. Но что понятно и простительно в условиях войны, то недопустимо в условиях мира. Брежнев опасался, что любые жертвы, любая пролитая кровь при возможной интервенции соседней страны вызовут негативную реакцию и на Западе, и в Чехословакии, и даже у нас дома. Мог бы враз обрушиться его авторитет. А стоила ли игра свеч?! Неслучайно наш генсек продолжал искать новые способы всё решить миром, без военного вмешательства.
19 июля 1969 года Брежнев предложил провести уже встречу двух высших парторганов нашей страны и Чехословакии: советского Политбюро и Президиума Компартии Чехословакии. Прага ответила согласием.
Встреча открылась 29 июля в словацком городке Чиерна-над-Тисой, который граничил с украинским Закарпатьем. В нашу делегацию вошли сразу восемь членов Политбюро: Брежнев, Воронов, Косыгин, Мазуров, Подгорный, Суслов, Шелепин и Шелест, а также два кандидата в члены Политбюро – Демичев и Машеров и два секретаря ЦК – Катушев и Пономарёв. Видимо, генсек думал, что это могло бы сломить Дубчека. Но первое, что он услышал на переговорах от Дубчека: когда Кремль уберёт из Праги маршала Якубовского.
На третий день переговоры застряли на мёртвой точке. Участвовавший во встрече с Дубчеком Шелест вспоминал: «Л.И. Брежнев до крайности нервничает, теряется, его бьёт лихорадка. Он жалуется на сильную головную боль и рези в животе» (П. Шелест. Да не судимы будете. М., 2016. С. 383).
Генсек в тот день на переговоры не поехал, остался в своём вагоне. Соблюдая правила приличия, Дубчек решил навестить его. И тут Брежнев мобилизовался. Он вырвал у Дубчека несколько уступок. Тот пообещал восстановить в Чехословакии контроль партии над СМИ, прекратить в местных изданиях полемику с нашей страной, распустить антикоммунистические клубы и удалить со своих постов несколько одиозных фигур.
Однако большинство своих обещаний Дубчек не выполнил. На этом фоне активизировался конкурент Дубчека – Биляк. Он предложил ускорить решение всех проблем вводом в Прагу советских войск. На этом же варианте стали настаивать уже не только советский генералитет. К этому начали склоняться также пусть и номинальный, но тем не менее президент СССР Подгорный, председатель правительства Косыгин и председатель КГБ Андропов. Из верхушки продолжали терзаться сомнениями лишь секретарь ЦК по международным делам Борис Пономарёв и председатель правительства Украины Владимир Щербицкий.
Брежнев, чтобы отсрочить принятие окончательного решения, на какое-то время из Москвы перебрался в Крым. Но совсем уклониться от этой проблемы ему не дали.
«13–15 августа, – рассказывал Шелест. – Проводим совещание. Присутствуют: Брежнев, Подгорный, Косыгин, Суслов, Шелест, Пономарёв, Щербицкий. Вопрос стоит важный – положение в Чехословакии обострилось до крайнего предела, видны грани гражданской войны в стране. Вопрос стоит так: “кто – кого” – либо правые элементы, имея поддержку международной реакции, завершат своё чёрное дело, либо прогрессивные силы отразят происки правых сил и отстоят дело социализма в Чехословакии. КПЧ парализована, а государственный аппарат и весь строй на грани развала. Правые сильно активизировали свою деятельность» (П.Шелест. Да не судимы будете. М., 2016. С. 406).
16 августа дрогнул уже Дубчек. Он оказался меж нескольких огней и сам позвонил Брежневу, попросив у него помощи.
Принципиальное решение о начале военной операции было принято, видимо, 18 августа. Именно в тот день министр обороны Гречко сообщил двум своим генералам, что вторжение в Чехословакию уже неминуемо.
Но так ли было необходимо наше вооружённое вмешательство? Один из аргументов в пользу использования наших войск сводился к тому, что к границам с Чехословакией подтягивались войска НАТО, и вопрос стоял так: кто вперёд войдёт в Прагу – мы или они. Но факты свидетельствовали о другом: у американцев на тот момент отсутствовал интерес посылать в Прагу натовцев.
20 августа, как вспоминал замминистра иностранных дел СССР Владимир Семёнов, в московской высотке на Смоленской площади ввели особое положение. Уже и дипломаты не сомневались, что войска стран Варшавского договора вот-вот собрались войти в Чехословакию.
Пересечение границы произошло в ночь на 21 августа. Политическое руководство военной операцией было возложено на члена Политбюро Кирилла Мазурова, а военное – на главкома Сухопутных войск Ивана Павловского. Мы ввели в Чехословакию почти 400 тысяч военных и 4600 танков.
«21 августа, – записал в свой дневник консультант Отдела ЦК КПСС по связям со странами социализма и один из спичрайтеров самого Брежнева Александр Бовин. – Военная часть операции “Спасаем социализм” прошла успешно. Колоссальную роль сыграл министр обороны ЧССР Мартин Дзур – он дал приказ по войскам: не покидать казармы. Но уже к концу ночи выяснилось, что в политическом плане мы сели в большую лужу» (А. Бовин. ХХ век как жизнь. М., 2017. С. 166).
По свидетельству Бовина, в Кремле не было уверенности, что «здоровые силы» Чехословакии в любой момент не отыграют назад, как это было в 1956 году в Венгрии. Неслучайно высшее руководство срочно сформировало группу, которая должна была разработать оккупационный статут страны. Возглавил эту группа замминистра иностранных дел Владимир Семёнов, у которого был опыт подавления протестов рабочих в ГДР в 1953 году.
Дальше выяснилось, что наша пропаганда оказалась ни к чёрту негодной. Военные не могли объяснить населению Чехословакии, зачем они пришли в их страну. Провалилась и созданная 22 августа по указанию Брежнева информгруппа, которая два раза в сутки должна была выдавать сведения об обстановке в Чехословакии.
Так правильно ли мы сделали, что пошли на вооружённое вмешательство? Работавший в аппарате ЦК Александр Бовин считал, что Кремль сделал большую ошибку.
«Мы, – записал он 24 августа 1968 года в дневнике, – провалились стратегически. Неправильно оценили обстановку. Крупная политическая ошибка в послевоенное время.
Мы провалились тактически ‹…›
Кто отвечает? По стратегии П/Б [Политбюро. – В.О.]. Но это, видимо, ещё нескоро. По тактике – Совпосольство и КГБ».
От неимоверного напряжения Брежневу в те дни не раз становилось плохо. А 25 августа во время очередного совещания он вдруг прилёг на стол. Врачи констатировали у генсека гипертонический криз.
Напряжение стало спадать лишь через пять-шесть дней после ввода в Чехословакию войск. 27 августа Владимир Семёнов записал в дневнике:
«Неделя чехословацкого кризиса позади. Обнародованы заключительные документы о переговорах, которые велись сначала с президентом Свободой, потом с Дубчеком, Черником и др. Нам с Фалиным пришлось крепко поработать. Но и получилось на уровне державы.
Я был на заседаниях ПБ и заседаниях чехословацкой и нашей делегации. У нас очень решительная линия и сдерживающая мудрость на самом верху (Л.И., А.Н., Н.В.). У них дряблость, нерешительность даже левых, полное смятение среди правых. Результат хороший для нас по всем пунктам.
Дубчек выглядел как мокрая курица. Он ещё пытался петушиться, но шатался, и видно было, что игру он проиграл. […] В целом полная растерянность и маразм: они не ожидали ввода войск, а тем менее их оставления. Это их конец» (Новая и новейшая история. С. 88).
Под Л.И., А.Н. и Н.В. имелись в виду Брежнев, Косыгин и Подгорный.
Семёнов рассказал, что уже 26 августа Брежнев, оправившись от криза, поучаствовал в решающих баталиях на Политбюро.
«Л.И., – отметил он 27 августа, – болел день, но вышел на последнее заседание и произнёс большую речь эмоционального плана. А.Н. собран, трезв и колок. А.А. не очень на высоте, он, видимо, довольно потерял в политическом весе в последние месяцы.
Уточню: А.Н. – это сотрудник отдела ЦК Анатолий Блатов, а А.А. – помощник генсека Александров-Агентов».
29 августа Семёнов сделал в дневнике ещё одну запись. Он сообщил:
«В Чехословакии напряжение спадает. Значительная часть парторганизаций пошла за Дубчеком, Черников и Гусаком. Открыто контрреволюционные силы подняли вой против кремлёвского соглашения, именуя их предателями. Постепенно ликвидируется созданное Дубчеком подполье, а сам он мечется из одного лагеря в другой, чувствуя, что его ставки биты. Чаушеску заискивает перед нами, хотя ещё вчера ходил гоголем в обнимку с правыми в ЧССР. В Белграде вопли, так как видят, что ревизионизму нанесён решительный удар. На Западе особенно злобствуют западные немцы и англичане, в обеих странах соцдемы завязли по уши в этой грязной игре. А в США спокойны: это, мол, сфера интересов СССР, и мы вмешиваться не будем. Крайне симптоматично для мировых дел!»
Тактически мы выиграли. А стратегически?
Пражская весна 1968 года вынудила Кремль на какое-то время снизить интерес к внутренней жизни страны и даже «подзаморозить» некоторые реформы в политике и экономике. Но бесконечно оттягивать решение насущных вопросов тоже было нельзя.
События в Чехословакии заставили Брежнева ускорить вопрос о новом секретаре ЦК по связям с соцстранами. После прихода в КГБ Андропова в партаппарате это направление стал курировать Константин Русаков, правда, в ранге всего лишь первого заместителя завотделом ЦК, но у него не всё получалось. На этом участке нужна была более высокая фигура.
В какой-то момент генсек стал склоняться к двум кандидатам: первому секретарю Горьковского обкома Константину Катушеву и первому секретарю Волгоградского обкома Леониду Кулинченко. В феврале 1968 года он обоих их взял с собой в поездку в Чехословакию. Катушев в ходе смотрин показал себя более выигрышно. Его Брежнев в апреле 1968 года и предложил избрать новым секретарём ЦК по связям с соцстранами.
Одновременно генсек укрепил Отдел ЦК по соцстранам германистом Анатолием Блатовым, которого знал ещё по Днепропетровску.
Под влиянием Пражской весны Брежнев задумался и о том, всё ли нормально обстояло у нас в армии и спецслужбах. Он решил, что следовало усилить контроль за генералитетом, поэтому весной 1968 года он в помощь заведующему Отделом административных органов ЦК Николаю Савинкину вызвал из Вологды Василия Другова и назначил его замом руководителя этого подразделения ЦК, вменив ему в обязанность подбор кадров для руководящих структур Вооружённых сил. К слову: возвышение Другова объяснялось не только тем, что Брежнев когда-то пересекался с ним в войну на фронте. Генсеку важней было иное: Другов ранее с генералитетом отношений не имел и ни на какие московские группы ранее не опирался, а значит, мог оценивать кандидатов на высокие посты в армии не по клановым, а исключительно по деловым качествам.
По мере разрешения чехословацкого кризиса Брежнев всё чаще задумывался, тот ли путь избрали партия и страна и не следовало ли Кремлю что-то менять в своём курсе. Но он опасался заводить на эти темы откровенные разговоры даже в Политбюро – чтобы потом потенциальные конкуренты не обвинили его в отступлениях от ленинизма и не вынудили бы уйти в отставку.
Брежнев поступил хитрей. Он знал, кто чего стоил в Кремле и от кого что стоило ожидать. Среди членов Политбюро генсек особо выделял Михаила Суслова и Юрия Андропова, в том числе и за их способности аналитически мыслить и прогнозировать мировые и общесоюзные тенденции. Похоже, он не раз и того и другого провоцировал на составление доверительных записок о положении в мире и стране с рекомендациями, как выстраивать нам дальнейшую политику. Но если Суслов всегда проявлял осторожность и воздерживался от письменных оценок и прогнозов, то Андропов не сдержался и летом 1968 года подготовил 31-страничную записку о проблемах во внутренней и внешней политике КПСС. «Считаю необходимым, – отметил он в преамбуле, – изложить Политбюро ЦК КПСС соображения по некоторым особо актуальным аспектам внутриполитической и внешнеполитической деятельности КПСС, связанным с дальнейшим укреплением её руководящей роли в советском обществе» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 314, л. 10).
Председатель КГБ заявил, что сама жизнь выдвинула много новых сложных проблем, которые требуют от партруководства серьёзных поворотов и крупных решений. Он перечислил проблемы в экономике и в других сферах, поплакался на поведение некоторой части интеллигенции, которая заняла особую, «а в ряде случаев оппозиционную» (это слова Андропова) позицию, и перешёл к постановке проблем для последующего возможного обмена мнениями в Политбюро.
Андропов выделил шесть блоков: экономический, социальный, вопросы развития советской демократии, теоретической мысли, внешней политики и оргпартработы. Самым впечатляющим получился первый раздел. Председатель КГБ обратил внимание на научно-технический прогресс, который позволил США резко вырваться вперёд (там уже имелось около 40 тысяч вычислительных машин против двух с половиной тысяч у нас; да и в университетах и вузах заокеанской страны учились 43 % молодых людей в возрасте 20–24 лет, а у нас – только 24 %.
Очень смело выглядели предложения Андропова по развитию демократии. Он выступал за то, чтобы депутатов всех уровней периодически освобождать от основной работы для выполнения депутатских обязанностей (то есть давал понять, что следовало избавиться от декораций и переосмыслить роль депутатского корпуса.
А как Андропов ругался по поводу ранее допущенных властями страны ошибок по национальному вопросу! Он считал, что эту тему следовало бы специально обсудить в Политбюро. «Не стоит ли, – писал Андропов, – подготовить тезисы ЦК КПСС по основным направлениям нашей политики в национальном вопросе» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 314, л. 26).
Интересным было отношение Андропова к Сталину и к вопросам теории. Он знал, как после смерти Сталина новые вожди боялись лично заниматься теоретическими вопросами. Многие опасались быть подвергнутыми остракизму, как Сталин, но уже в хрущёвскую пору, за работы по языкознанию. Но Андропов считал, что Сталина, наоборот, следовало уважать, поскольку Сталин понимал, как важно овладевать умами людей, и именно поэтому периодически обращался и к вопросам теории. По мнению Андропова, следовало провести широкие дискуссии по уставу сельхозартели, экономическим проблемам, разработке новой Конституции.
Смелыми выглядели и идеи Андропова в сфере внешней политики. «Мы, – отмечал он, – не можем брать соцстраны на своё иждивение; единственно возможный тип сотрудничества – взаимовыгодный» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 314, л. 31). Андропов предвидел, что соцстраны захотят укрепить экономические связи с Западом. Он понимал, что мы эту тенденцию не остановим. И что следовало нам делать? «Надо думать, как их [экономические связи. – В.О.] обезвредить политически».
Что же касалось оргпартработы, Андропов предлагал освободить Секретариат ЦК и Политбюро от рассмотрения тысяч второстепенных вопросов.
Однако Брежнев почему-то хода этой записке Андропова не дал. Он оставил её у себя. Возможно, генсек собирался некоторые идеи председателя КГБ использовать в ходе подготовки к следующему, XXIV съезду КПСС.
В конце декабря 1968 года Брежнев сильно сдал. Чтобы поправить изрядно пошатнувшееся здоровье, он вынужден был отправиться в подмосковный санаторий Барвиха. Как ему казалось, двух-трёх недель будет достаточно, чтобы прийти в себя. Но санаторное лечение генсека затянулось на два месяца.
Пока Брежнев в Москве отсутствовал, в экономике усилились тенденции к разбалансировке. По большому счёту, следовало всё тщательно проанализировать и найти и устранить причины провалов. Но воспрявшим в аппарате консерваторам удобней оказалось назначить на роль виновных реформаторов и потребовать очередного закручивания гаек.
5 мая 1969 года Брежнев посчитал нужным собственнолично провести Секретариат ЦК, что он делал крайне редко. Вопрос был один: что делать с новым руководством Чехословакии? Гусак и Свобода рвались в Москву. Но, естественно, не за инструкциями, как им вести дела в Праге. Они преследовали свои цели. Чтобы поднять свой авторитет в чешском и словацком обществах, Гусак и Свобода хотели добиться резкого снижения численности советских войск у себя в стране. И, конечно, у них было желание выбить у Москвы побольше денег для своей экономики. Но нам приезд руководства Чехословакии на тот момент был невыгоден. Мы ещё не были уверены в полной его лояльности Москве. Кремль хотел какое-то время понаблюдать, посмотреть, какую тактику избрали Гусак и Свобода. Но в то же время существовала опасность нового охлаждения в наших отношениях, ведь Гусак и Свобода могли бы воспринять перенос их приезда в Москву на поздние сроки как недоверие к ним и круто изменить своё поведение в отношении Кремля.
Брежнев хотел посоветоваться с секретарями ЦК, как найти разумный выход, чтобы руководителей Чехословакии и не обидеть, но и не спешить удовлетворить все их запросы. Суслов предложил компромисс. Он заявил: «Если у них [у Гусака и Свободы. – В.О.] есть убедительные доводы для того, чтобы вести предметные беседы с нами, и это даст пользу, по их мнению, то, может быть, следует их принять на три дня с тем, чтобы в Ленинград выехал с ними т. Подгорный, в Киев – кто-то ещё из Политбюро (там у нас есть т. Шелест), а т. Брежневу не обязательно ехать по стране с ними» (РГАНИ, ф. 4, оп. 44, д. 4, л. 99).
Но Брежнев пришёл к выводу, что было б лучше, сославшись на предстоящие зарубежные визиты Подгорного и Косыгина (один собирался в Корею, другой – в Афганистан), приезд чехословацких руководителей отложить. Возражать генсеку никто не стал.
На этом можно было бы и закончить заседание Секретариата ЦК. Но Брежнев напоследок вернулся к вопросу о состоянии экономики. Он сообщил:
«Мы долго откладывали рассмотрение вопроса о проекте пятилетнего плана. Надо будет в ближайшие дни, очевидно, его рассмотреть на Политбюро. Значительную работу по этому вопросу провели у нас отделы ЦК. Я думаю завтра утром пригласить заведующих отделами и выслушать их. Мне кажется, основными направлениями в обсуждении этого вопроса должны быть: рост или, во всяком случае, сохранение того, что у нас достигнуто по национальному доходу; дальнейшее развитие тяжёлой промышленности. Необходимо также сохранить сближение групп “А” и “Б”, т. е. того, что мы достигли сейчас. Дальнейшее развитие сельского хозяйства, обороны страны. Посмотреть хорошо на валютные расходы и т. д. Словом, все эти соображения я имею в виду высказать на совещании заведующих, а главное их выслушать» (РГАНИ, ф. 4, оп. 44, д. 4, л. 101).
На что рассчитывал Брежнев? Во-первых, он был уверен, что все завотделами ЦК проникнутся тревогой за состояние экономики и пробуксовку реформ и передадут эту тревогу всем руководителям курируемых ими министерств и ведомств. И второе. генсек надеялся, что аппарат бросил бы все силы на поиск решения возникших проблем и подготовил бы для обсуждения совместно с министрами и учёными несколько вариантов программы по преодолению негативных тенденций в промышленности и сельском хозяйстве.
Однако ничего подобного не произошло.