Сама девятая пятилетка началась с больших провалов в народном хозяйстве. Александр Бовин, много лет потевший над составлением речей для Брежнева, в ту пору очень тесно общался с завотделом плановых и финансовых органов ЦК. И тот ему как-то в порыве откровенности признался: «Никогда ещё не было так плохо в экономике, как в 1976 году» (цитирую по кн.: А.Бовин. ХХ век как жизнь. М., 2017. С. 297).

Какую отрасль в середине 1970-х годов было ни взять, везде наблюдались одни провалы. В ЦК и в правительстве всё видели. На каждом секретариате ЦК говорилось одно и то же: у нас кругом один бардак.

Скажем, летом 1976 года Секретариат ЦК рассматривал вопрос о пассажирских перевозках автобусами. Завотделом транспорта и связи ЦК Кирилл Симонов доложил, что только в одной России по вине автобусных перевозчиков на работу ежедневно опаздывали четыре миллиона человек. В авариях каждую неделю погибали до тысячи шофёров автобусов. Свои пояснения дал и министр автомобильного транспорта РСФСР Евгений Трубицын. Он сообщил, что в республике из 1 миллиона 630 тысяч километров дорог, по которым совершались регулярные рейсы автобусов, только четвёртая часть отвечала нормам безопасности. И самое главное: министр не знал, как удержать в отрасли кадры. Он предложил разрешить водителям автобусов выходить на пенсию не в 60, а в 55 лет. Но эта идея вызвала категорическое неприятие у Госплана, ведь тогда надо было где-то найти дополнительно три с половиной миллиона рублей.

Короче: руководство отрасли ждало от Секретариата ЦК конкретных директив. А что оно услышало? Один член Политбюро, Кириленко, ограничился громким заявлением: «Это вопрос большой политики» (РГАНИ, ф. 4, оп. 44, д. 17, л. 125). А другой, Суслов, его поправил: «Это вопрос о хорошем отношении к людям». А решение о реформировании отрасли так и не было принято. Всё потонуло в общих словах.

А что, лучше обстояли дела в сельском хозяйстве? Мы в середине 1970-х годов были вынуждены, чтобы хоть как-то смягчить вопросы снабжения населения продуктами первой необходимости, закупать за границей до полумиллиона тонн мяса. И всё равно это нас не спасало. Целые регионы месяцами сидели на полуголодном пайке. Бесперебойно мясо и колбасу получали только Москва да Ленинград.

Да, находились отдельные умельцы, которые пытались что-то улучшить. Они даже пробивались к генсеку. В личном архиве Брежнева сохранилась записка советского лидера второму в партии человеку – Михаилу Суслову. «По своей инициативе т. Бородин, директор автозавода имени Лихачёва, – сообщил генсек 27 августа 1976 года своему коллеге, – пригнал в Крым [а Брежнев тогда там проводил часть своего отпуска. – В.О.] два ЗИЛа. Мы с тобой, будучи на заводе, мельком их посмотрели. Кроме этого, автобус, созданный, как он объяснял, на базе унифицированных деталей. Сделано этих машин мало. Объяснений было на целый час» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 317, л. 67).

Цели Бородина были очевидны. Выпускаемая московским ЗИЛом продукция перестала быть востребованной. Многие модели машин устарели. Бородин хотел модернизировать завод. Он передал генсеку в Крыму записку о необходимости строительства в Москве нового производственного корпуса площадью 57,3 тысячи квадратных метров и административно-бытовых помещений сметной стоимостью строительства 40 миллионов рублей.

Брежнев же растерялся. Во-первых, в казне отсутствовали лишние 40 миллионов рублей. Во-вторых, почему надо осваивать производство новых моделей машин непременно в Москве? В-третьих, а кто гарантировал, что новые разработки соответствовали мировым образцам, а не копировали вчерашний день Запада? «Что делать с этой бумагой <Бородина>, – признался генсек Суслову, – откровенно говоря, не знаю».

Простите, а для чего у нас существовали академические институты, министерства, отраслевые отделы ЦК? Что мешало поручить им провести экспертизу предложенных Бородиным проектов?

Иногда складывалось впечатление, что главная цель центрального партаппарата в середине 1970-х годов сводилась к тому, чтобы ублажать генсека и не посвящать его в реальные проблемы страны. Посмотрите, какие вопросы рассматривались на заседании секретариата ЦК. Каждую неделю кто-нибудь из секретарей ЦК предлагал отправить письма благодарности какому-нибудь заводу или передовику. Скажем, член Политбюро Фёдор Кулаков 7 июня 1976 года выступил с идеей подписать у Брежнева письмо Гиталову и другим известным механизаторам. А что, это письмо генсека могло как-то повлиять на уборку урожая?

В феврале 1977 года, как рассказывал в мемуарах Бовин, терпение лопнуло у трёх министров: Сергея Антонова, Петра Ломако и Анатолия Костоусова. Они на заседании правительства устроили бучу. Их сильно разозлил проект Совмина «О мерах по улучшению планирования народного хозяйства, стимулирования технического прогресса и повышения производительности труда». Три министра потребовали прекратить обманывать самих себя. Но сильно болевший Косыгин побоялся раздувать конфликт и ограничился одними пустыми обещаниями. На что он надеялся, осталось непонятным.

Естественно, чуда не произошло. Дела в народном хозяйстве пошли ещё хуже. Даже Бовин, который имел не экономическое, а юридическое образование, вынужден был констатировать: «И этот план <на 1977 год> летит. И план на 1978 год липовый. И пятилетка трещит по швам» (А. Бовин. ХХ век как жизнь. М., 2017. С. 310).

Я почему ссылаюсь на мнение Бовина? Дело в том, что его сразу после XXV съезда помощник генсека Цуканов вернул в группу составителей речей для Брежнева и, больше того, поручил ему писать разделы об экономике.

Осенью 1977 года Бовину дали задание: подготовить экономическую часть выступления генсека на декабрьском пленуме ЦК. Взяв под козырёк, бывший юрист сознательно всё заострил. Цуканов, который раньше сам не боялся генсеку говорить в глаза всю правду о плохом состоянии нашей экономики, в этот раз стушевался: его ведь пытался схарчить Черненко. Он посоветовал своему приятелю смягчить текст. Бовин вынужден был понизить градус критики. Но даже в переписанном виде текст речи генсека подтверждал: с экономикой у нас беда.

9 декабря 1977 года Брежнев «обкатал» этот текст на заседании Политбюро. Он выдал по первое число Госплану, который так и не научился представлять проекты директив на будущий год в начале осени. Далее генсек констатировал наши провалы. «Объёмы незавершённого строительства, – признал он, – достигли недопустимых размеров уже в текущем году» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 312, л. 112). Брежнев боялся, что в 1978 году эти объёмы увеличатся уже до 90 миллиардов рублей. Сильно он был озабочен и тем, что срывались задания пятилетки по госзакупкам скота и птицы.

Но всё это члены Политбюро знали и без Брежнева. Всех интересовало другое: как выйти из кризиса? «Для выполнения плана нужен план, – заявил во время обсуждения доклада генсека Дмитрий Устинов, – а его [плана] нет».

Брежнев попробовал в очередной раз мобилизовать всю партверхушку. И сам показал пример, отправившись в конце марта 1978 года на литерном поезде в поездку по Сибири и Дальнему Востоку.

Вообще у той поездки было несколько целей. Во-первых, генсек воочию хотел увидеть, как живёт провинция. Во-вторых, он рассматривал Сибирь как точки роста промышленности и сельского хозяйства. Сибирь должна была вытащить если не всю советскую экономику, то большую её часть. Генсек хотел сам разобраться, где имелись нестыковки и как устранить препоны, мешавшие развитию регионов. Показательна в этом плане была его остановка в Иркутске. С одной стороны, его заинтересовала разработка новых технологий на местном авиазаводе. С другой – он без предупреждения заглянул в первый попавшийся ему в Иркутске магазин, а там особого выбора продуктов не было. Народ довольствовался малым.

Вернувшись в Москву, Брежнев дал команду ускорить подготовку пленума ЦК по сельскому хозяйству. Он потребовал представить ему детальную картину положения дел в отрасли, а также конкретные предложения, как вытащить село из ямы.

Сразу скажу: Сельхозотдел ЦК – а им тогда руководил Владимир Карлов – ничего от Брежнева скрывать не стал. Ему доходчиво объяснили, почему колхозы и совхозы за последние годы чуть ли не все стали убыточными. Потому что государство создало неправильную систему распределения средств. С одной стороны, правительство понимало, что без серьёзной механизации и химизации сельское хозяйство никогда не вытащить. И оно на техническое перевооружение села выделило огромные средства. Но кому достались эти деньги? В основном заводам. Но эти заводы, повысив производительность новых тракторов на 15–20 процентов, предложили колхозам приобретать их по умопомрачительным ценам. А где колхозы могли взять эти средства? Другими словами, образовались «ножницы цен».

Эту проблему неоднократно пытался разрулить курировавший сельское хозяйство секретарь ЦК Фёдор Кулаков. Но каждый раз он натыкался на непонимание влиятельного члена Политбюро Андрея Кириленко, который был убеждён, что на село и так тратилось много лишних денег. По его мнению, вся появлявшаяся за счёт поставок на Запад нефти и газа валюта должна была вкладываться в первую очередь в промышленность.

Сам пленум был проведён по новому сценарию. Накануне все члены ЦК получили два толстенных тома. Один состоял из текстов принятых в прошлые годы постановлений партии и правительства по сельскому хозяйству. Второй содержал только голую статистику. После знакомства с двумя томами члены ЦК должны были сами прийти к неутешительному выводу – о неэффективности всех принятых ранее документов. Брежнев рассчитывал, что на самом пленуме народ будет не плакаться, а предлагать разные идеи, а может, даже и толковые программы.

«Доклад Брежнева <на пленуме ЦК>, – рассказывал 9 июля 1978 года в дневнике Анатолий Черняев, – продолжался 20 минут ‹…› Довольно откровенный. Глубинные токи процесса понимаешь, прослушав выступления ‹…› Все приветствовали повышение закупочных цен с 1 января 1979 года».

Кстати, тот же Черняев считал, что не стоило ждать нового года. по его мнению, эту меру следовало вводить прямо уже в текущем июле – под текущий урожай. Но этого не позволила сделать та часть аппарата, которая ориентировалась на Кириленко, а также на самих себя. Ибо, как утверждал в своём дневнике Черняев, «были бы виднее и рвачество, и безрукость тех, кто, пользуясь “объективными” причинами [резким подорожанием металла, нефти и химии. – В.О.], просто обирает сельское хозяйство.

Тем не менее отвечавшие за село аппаратчики праздновали после пленума ЦК некую победу над промышленным лобби. Один только секретарь ЦК по сельскому хозяйству Кулаков оставался не в духе. Ему даже не позволили на пленуме выступить. А почему? Брежневу нашептали, будто у Кулакова появились вождистские амбиции: мол, неслучайно западная печать уже назначила его преемником генсека.

Вскоре после пленума ЦК Кулаков скоропостижно скончался, и вокруг его смерти сразу возникло много домыслов.

Тут следует сказать, что Брежнев долго думал, кого бы выдвинуть в секретари ЦК по сельскому хозяйству. Кадровики рекомендовали ему обратить внимание на завотделом ЦК Владимира Карлова, секретарей Полтавского, Ростовского обкомов и Краснодарского края Фёдора Моргуна, Ивана Бондаренко и Сергея Медунова, министра сельского хозяйства СССР Валентина Месяца и министра заготовок СССР Григория Золотухина. Наверное, лучшим кандидатом был бы Карлов. Это о нём Черняев 9 июля 1978 года написал в своём дневнике: «Сильный, спокойный, “от сохи”, интеллигентный и смелый мужик. Очень некрасивый, но с выразительным тяжёлым и добрым взглядом». Но в ноябре 1978 года Брежнев отдал предпочтение секретарю Ставропольского крайкома Михаилу Горбачёву. Многие историки утверждают, что генсека убедил сделать такой выбор председатель КГБ Юрий Андропов. Но это не так. Решающим для Брежнева оказалось мнение его ближайшего соратника Константина Черненко.

Надо признать, что июльский пленум ЦК слегка встряхнул наше село. Но кардинально ничего не изменилось. И не только на селе. В промышленности, на стройках и на транспорте тоже сплошь и рядом наблюдались печальные картины.

Тем временем экономика страны продолжала лететь в тартарары. К осени 1978 года стало очевидно, что мы вновь установленные директивами партии и правительства задания по многим показателям не выполним. А Госплан сохранял олимпийское спокойствие. Он не спешил вносить на Политбюро намётки на следующий год.

Терпение Брежнева лопнуло. 19 октября 1978 года он заявил на Политбюро, что пора устроить правительству и прежде всего Госплану серьёзную взбучку. Генсек подчеркнул, что у нас «недостаток принципиально новых выступлений в постановке назревших проблем в хозяйственной и социальной жизни» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 312, л. 135).

Текст выступления Брежнева на политбюро тут же по указанию Черненко был направлен большой группе аппаратчиков. Для чего? Во-первых, чтобы все поняли: время уговоров прошло. Черненко посылал функционерам сигнал: генсек страшно рассержен и намерен усилить спрос с больших начальников за состояние конкретных отраслей. Ну, и во-вторых, Черненко ждал толковых предложений для готовившегося очередного пленума ЦК.

Не сидел сложа руки и Брежнев. Он вовсю готовился к намеченному на конец ноября пленуму. По его мнению, это должен быть не пленум разборок с министрами, которые продолжали работать ни шатко ни валко, а в первую очередь пленум конструктивных идей и принятия новых разработок по выводу страны из кризиса.

Посмотрите, какой у Брежнева тогда был напряжённый график.

26 октября 1978 года. До обеда он провёл в Кремле заседание Политбюро.

30 октября. Длительная беседа в Кремле с руководителем своего личного секретариата Георгием Цукановым, который одновременно выполнял и роль помощника генсека по экономике.

1 ноября. Председательство на очередном заседании Политбюро.

9 ноября. Обстоятельная беседа с Цукановым и постоянными разработчиками докладов генсека – Александром Бовиным и академиками Георгием Арбатовым и Николаем Иноземцевым.

16 ноября. До заседания Политбюро разговор с секретарями ЦК, двумя Константинами – Черненко и Русаковым. Потом – заседание Политбюро. Затем продолжительные беседы с оставшимися в Кремле после заседания Политбюро Кунаевым и Щербицким. А в завершение вечера – часовой разговор с Черненко.

Меж тем сводки, которые поступали в Кремль, становились всё тревожней. И замолчать их было уже нельзя. Кое-что руководители отделов ЦК вынуждены были сообщить 17 ноября на отчётно-выборной партийной конференции аппарата ЦК. В частности, завотделом транспорта и связи ЦК Кирилл Симонов признался, что только на одних железных дорогах незавершёнка превысила уже 90 миллиардов рублей и что у нас едет лишь каждый пятый вагон, а 80 процентов желдорпарка простаивало. Ему вторил представитель Отдела лёгкой промышленности ЦК Бочков. По его словам, у нас из 250 миллиардов рублей, отпущенных на жилищное строительство и социальные нужды, освоили только 34.

Добавлю: накануне этой конференции все члены Политбюро и секретари ЦК получили проект доклада Брежнева на предстоявшем пленуме ЦК. И сразу два члена советско-партийной верхушки – Юрий Андропов и Владимир Долгих – предложили генсеку усилить критику правительства.

«Мы, – отметил в своих замечаниях к полученным от Брежнева материалам Андропов, – должны видеть, намечает ли он [предложенный правительством план на 1979-й год. – В.О.] конкретные пути и средства преодоления узких мест и недостатков в народном хозяйстве. При ознакомлении с этим планом создаётся впечатление, что он как бы проходит мимо ряда острых проблем» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 312, л. 149).

Долгих пошёл дальше. Он констатировал: «Уже ясно, что на задания пятилетки по ряду позиций нам выйти сложно» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 312, л. 152).

Происходило серьёзное снижение масштабов (в сравнении с началом 1970-х годов) прироста производства электроэнергии, стали, алюминия, цемента и химических волокон. Причины срыва планов он видел в обострении межотраслевой несбалансированности развития народного хозяйства. Выводы напрашивались такие: следовало менять многие подходы в работе Госплана и отраслевых министерств, укреплять руководство экономического блока и, наконец, переходить везде, где только можно было, на рельсы научно-технического прогресса и внедрять самые современные и одновременно ресурсосберегающие технологии.

Пленум ЦК открылся 27 ноября. Часть партаппарата не исключала, что Брежнев сопроводит накачку Госплана серией показательных отставок. Первыми кандидатами на увольнение, по слухам, были министры Казанец, Братченко, Ломако и Тарасов. В отделах ЦК говорили также, что на пленуме будет повышен статус Владимира Долгих: его должны были избрать если не членом, то уж точно кандидатом в члены Политбюро и отдать ему на откуп всю экономику.

Но Брежнев поступил по-своему. Одна отставка на пленуме всё-таки состоялась. Но она затронула не проштрафившихся министров. Из Политбюро был выведен Мазуров. Якобы по состоянию здоровья. В реальности – его наказали за непомерные политические амбиции.

Произошла на пленуме и серия назначений. Но это не коснулось Долгих. Брежнев решил вместо Долгих усилить Николая Тихонова, дав ему статус кандидата в члены Политбюро. Аппарату посыпался сигнал, что генсек именно Тихонова взялся готовить на смену часто болевшему председателю правительства Косыгину. Ещё одним кандидатом в члены Политбюро был избран Эдуард Шеварднадзе, хотя в Кремле на него накопился солидный компромат. Кроме того, пленум решил вопрос и о секретаре ЦК по сельскому хозяйству, утвердив Михаила Горбачёва.

Однако самой главной сенсацией стал перевод из кандидатов в члены Политбюро главного канцеляриста партии Константина Черненко. Такого в истории КПСС ещё не было, чтобы человек, отвечавший в аппарате за рабочий график советского лидера, подготовку документов и прохождение почты, входил в высший партийный ареопаг. Такого не удостаивались ни Александр Поскрёбышев, ни Дмитрий Суханов, ни Владимир Малин. Что это означало? Прежде всего резкое усиление Черненко. По сути, он после Брежнева и Суслова становился третьим в партии человеком (больной Кириленко уже опытными царедворцами в расчёт не принимался). К надзору за партаппаратом ему прибавлялись полномочия по негласному контролю также за армией, спецслужбами и внешними делами. И в этом усилившемся качестве он стал весьма неудобен для Андропова, Громыко и Устинова.

А выиграла ли что-нибудь от кадровых новаций Брежнева советская экономика да и вся советская система? Похоже, что нет. Близкий к Брежневу Бовин, пытавшийся в ту пору писать докторскую диссертацию «Теория политики», сделал неутешительный вывод, что экономическая политика «растворилась в “оговорках”, бесконтрольности, всепрощенчестве» (А. Бовин. ХХ век как жизнь. М., 2017. С. 312). Он считал: «“Верхушка” пережила себя. И не только физиологически. Ни один крупный вопрос не обсуждался по существу. Не могут и не хотят. Первое – нет знаний. Второе – боязнь столкновения мнений».

Страна, как Бовину на тот момент представлялось, перешла в руки посредственностей. Сказано было резко, но, видимо, справедливо.