Важный момент. Несмотря на участившиеся проблемы со здоровьем, Леонид Брежнев после XXV съезда КПСС поначалу не снижал своей активности на внешнеполитическом фронте. Какое-то время он не упускал из вида ни Запад, ни Восток. Его волновали как страны Варшавского договора, так и блок НАТО.
Возьмём лето 1976 года. Брежнев в Москве принял Индиру Ганди. Потом он в Крыму встретился с нашими друзьями по соцлагерю. А осенью генсек совершил поездки в Югославию и Румынию. И нигде лёгких переговоров у него не было.
Брежнев везде демонстрировал хорошее знание мировой обстановки и проблем в отношениях нашего государства с другими странами. И всюду он старался наступать.
Про одну из встреч Брежнева с зарубежными лидерами очень интересно написал Черняев (я имею в виду состоявшиеся беседы нашего генсека с венгерским лидером Яношем Кадаром в конце августа 1976 года). «Меня, – отметил он в своём дневнике, – поразила жёсткость, с какой Брежнев говорил о внешнеполитических и особенно идеологических вопросах (много жёстче, чем в Завидово перед XXV съездом). И в отношении проблем ФРГ—ГДР – “никаких послаблений” Шмидту, и в отношении идеологической непримиримости к шатаниям, осудил Ацела (член Политбюро ВСРП), который-де опасен своими либеральными замашками. Удивило меня и его заявление по поводу нового международного Совещания МКД. Мол, в практическую плоскость его ставить рано, но думать о формах, подходах, методах пора. Мы всё равно не дождёмся, пока китайцы согласятся на Совещание. И вся проблема единства МКД (несмотря на Берлин) у него сведена к новому Совещанию».
Тут надо пояснить. Да, на словах у нас в середине 1970-х годов процветала дружба с Восточной Европой. Но что скрывалось за лозунгами о вечной любви? Наши партнёры по соцлагерю пытались выжать из нас все соки. Они хотели регулярно получать чуть ли не задаром все ресурсы: нефть, газ, металл, химию и прочее, а заодно иметь дешёвые кредиты. При этом самые дальновидные политики из этих соцстран предвидели, что поставки сырья по бросовым ценам не будут вечными, и поэтому они разрабатывали планы по техническому перевооружению своей промышленности. И дальше всех пошла Венгрия, которая приступила к структурным реформам в экономике.
А как мы на это реагировали? Если говорить об уровне Кремля, то почти никак. В лучшем случае увещевали тех лидеров Восточной Европы, которые одновременно с корректировкой экономических планов вносили поправки и в политический курс своих стран.
Меж тем у нас во власти были люди, которые считали, что пришло время переводить сотрудничество с соцстранами на новые рельсы и руководствоваться не только идеологией, а и прагматизмом.
В частности, против льготных раздач всего и вся возражал Константин Катушев. Да, он весной 1977 года перестал быть секретарём ЦК. Его понизили. Но и после перехода в правительство на позицию зампреда по СЭВ кое-какие полномочия ему удалось сохранить.
В августе 1978 года Катушев внёс в Кремль записку о необходимости изменения подходов к сотрудничеству с соцлагерем. Он утверждал: «Некоторые ошибки в нашей экономической политике в восточноевропейских социалистических странах и в ряде развивающихся стран связаны с тем, что не уделялось должного внимания детальному изучению их потребностей, возможностей наших конкурентов, планов экономической политики этих стран. Весьма тесные политические взаимоотношения ещё не гарантируют, что не будет проблем в экономической сфере».
Но ближайшее окружение Брежнева убедило генсека, что Катушев зря паниковал.
Много ошибок Кремль во второй половине 1970-х годов совершил и в отношениях с Америкой и Западом. Наши дипломаты недооценили Картера. Когда он в 1976 году сменил на посту президента США Форда, помощник Брежнева по международным делам Александров-Агентов, да и верхушка МИДа, были убеждены, что новый заокеанский лидер продолжит курс на разрядку. Но у американцев появились совсем другие планы: вогнать нас в разорительную гонку вооружений и существенно ослабить советскую экономику.
Одними из первых раскусили новую политику Картера не наши аналитики, а немцы, причём из ФРГ, а не ГДР. В частности, беспокойство проявил министр обороны ФРГ Г. Лебер. По существовавшим тайным каналам окружение немецкого канцлера Гельмута Шмидта донесло до Москвы информацию о переменах в курсе администрации Картера. Кстати, Бонн так поступил не потому, что сильно переживал за нашу экономику и очень хотел укрепить советскую промышленность. Бонн преследовал свои интересы. Во-первых, он опасался, как бы Америка не превратилась в гегемона, который во всём будет насаждать свою волю и Западной Европе. И, во-вторых, той же ФРГ требовалась не новая мировая гонка вооружений, она стремилась к новому технологическому рывку, и поэтому нуждалась в нашем сырье, а заодно и в наших рынках для сбыта своих товаров.
С Бонном во многом тогда был солидарен и Париж. Он не случайно усиленно зазывал к себе Брежнева.
Визит советского лидера во Францию состоялся летом 1977 года. Он сразу привлёк к себе внимание всего мира. И вот почему. Это была первая поездка Брежнева за границу, после того как он стал совмещать два поста – генсека КПСС и советского президента.
Естественно, была очень важна деловая часть французского визита Брежнева. Члены советской делегации подписали с французами ряд соглашений, касавшихся, в частности, сотрудничества в сфере транспорта и химии.
Но мировую общественность волновала не только экономическая составляющая французского визита Брежнева. Все хотели посмотреть на физическую форму советского генсека, оценить состояние его здоровья, увидеть, с кем советский лидер по ходу переговоров чаще советовался, а главное – прощупать, появился ли у советского руководителя преемник.
Ещё в аэропорту западные журналисты обратили внимание на то, как по-разному держались французский и советский лидер. «Жискар, – писала 21 июня 1977 года газета Le Figaro, – улыбается. Брежнев кажется расслабленным и дружески машет рукой. Рядом с президентом Франции, подтянутым и загорелым, советский лидер выглядит грузным и приземистым, с уставшим лицом. Брежнев поворачивает голову, можно заметить слуховой аппарат, который он носит».
Вместе с Брежневым в Париж прилетели министры Андрей Громыко, Борис Бугаев, Николай Патоличев, два помощника генсека – Андрей Блатов, замзав Международным отделом ЦК Вадим Загладин, гендиректор ТАСС Леонид Замятин и замминистра иностранных дел Анатолий Ковалёв, а также внук советского лидера, студент одного из московских институтов. Понятно, что никто из членов делегации на преемника генсека не тянул. Но наблюдателям, тем не менее, бросилось в глаза, что Александров-Агентов вёл себя почти на равных с Громыко, хотя они имели разные ранги (всё-таки Громыко был министром и членом Политбюро, а Александров-Агентов ходил в помощниках генсека).
До ФРГ же Брежнев добрался лишь в мае 1978 года. В Бонне его встречал наш посол Валентин Фалин.
«Я, – вспоминал дипломат, – готовился к нему [визиту Брежнева в Западную Германию. – В.О.] с большим напряжением и нетерпением. Генеральный секретарь пребывал не в лучшей форме. Болезни преследовали его и физически, и ментально. Он терял контроль за развитием страны и её внешней политикой. Чрезмерно централизованная система в очередной раз забуксовала. Уже по одной этой причине визит не мог стать повторением первого.
Назревал искусственно раздувавшийся НАТО кризис вокруг носителей средней дальности. Сделал всё от меня зависящее, чтобы в результате обмена мнениями Брежнева с канцлером Шмидтом нашёлся консенсус по оружию так называемой “серой зоны”. Это могло бы, как мне представлялось, сдвинуть советского министра иностранных дел с его нелепой, тупиковой позиции – вот когда у Запада появятся ракеты, эквивалентные нашим “Пионерам” (СС-20), тогда и будем разговор говорить. Прорыв по оружию средней дальности с лихвой окупил бы приезд генсекретаря в ФРГ. Увы, конверсия мышления – дело куда коварнее конверсии в области вооружений.
Символическое назначение – продемонстрировать поступательное движение в советско-западногерманских отношениях, готовность углублять экономические связи, декларативную схожесть подходов к международной безопасности – визит, разумеется, выполнил. Это не меняло сути. Для Бонна восточная политика теряла самодовлеющее значение. Москва, в свою очередь, взирала на ФРГ как на младшего партнёра Соединенных Штатов и потому имевшего прикладное значение» (Валентин Фалин – уникальная фигура советской дипломатии. М., 2021. С. 154).
В ходе визита в ФРГ Брежнев ещё раз убедился в высочайшем профессионализме советского посла Валентина Фалина. Он намеревался его по возвращении в Москву забрать в свой личный секретариат. Но это очень напугало Громыко. Ведь Фалин мог указать генсеку на все слабые места нашего министра иностранных дел. Как остановил Громыко это назначение? Он напомнил генсеку, что у него уже есть один помощник-германист (имелся в виду Блатов). Довод Громыко был таким: мол, Запад не поймёт, если Брежнев возьмёт к себе в помощники ещё одного германиста, усмотрев в этом ослабление внимания генсека к английскому и американскому направлениям. В итоге Фалин был назначен замом в создававшийся Отдел внешнеполитической пропаганды ЦК.
А вот со Штатами действительно у Кремля возникли проблемы. По первоначальным намёткам Брежнев хотел туда полететь в середине осени 1978 года. Надо было выходить на новые соглашения по ограничению стратегических вооружений, и в частности по ракетам. В рамках подготовки встречи советского и американского лидеров в Москву в середине ноября прилетела группа американских сенаторов. И вдруг выяснилось, что в самой главной встрече – с Брежневым – им отказали. Черняев недоумевал: что случилось (ибо международный отдел ЦК выступал за такую встречу)? Он гадал, кто на нашего генсека оказал влияние: начальник Генштаба Николай Огарков, или в этот раз сильней оказался наш МИД? Свою догадку Черняеву высказал директор Института США и Канады академик Георгий Арбатов. У него сложилось впечатление, что против этого визита был Громыко. А почему? Наш министр видел, что у Брежнева вновь обострились проблемы со здоровьем, и он опасался, как бы сильно сдавший генсек не уступил напору американцев. Арбатов признался Черняеву, что Громыко не хочет допустить поездку Брежнева в США. Он сказал о Брежневе: «Очень плох. Прочесть ещё что-то может. Но если начнутся вопросы-ответы, то…» Поэтому была отменена не только встреча Брежнева с американскими сенаторами. Пришлось отказаться и от визита генсека в США. С американским президентом Брежнев встретился в июне 1979 года, и не за океаном, а в Вене.
Что тут ещё следовало бы добавить? Далеко не редкие случаи непрофессионализма в нашей внешней политике отчасти объяснялись соответствующим подбором кадров. Ведь как в брежневскую эпоху у нас назначались послы? Только ли деловые качества учитывались?
Что скрывать: Кремль периодически прибегал к негодным практикам. Скажем, Брежнева по каким-либо причинам переставали устраивать какие-то высокопоставленные персоны. Он освобождал их от ключевых постов, но совсем из системы не выкидывал. По его указанию некоторым таким деятелям партийные кадровики предлагали должности послов.
Да, в крупные западные державы или в представительные международные организации цековцы и мидовцы старались направить профессиональных дипломатов, и в каких-то случаях они находили понимание у самого Брежнева. Здесь можно вспомнить хотя бы назначение постпредом в ООН Олега Трояновского.
Но даже в ведущие страны мира Москва далеко не всегда посылала специалистов-международников экстра-класса. Как Брежнев поступил в 1976 году, когда решил в очередной раз унизить бывшего члена Политбюро Дмитрия Полянского? Он снял его уже с поста министра сельского хозяйства СССР и отправил послом в Японию.
Но более всего не везло с соцстранами. Почти во всех послами были не дипломаты, а политические назначенцы. Кто представлял советские интересы, скажем, в Болгарии? Владимир Базовский. А кем он раньше был? Первым секретарём Новгородского обкома КПСС. А в Венгрии? Там с 1971 года послом был Владимир Павлов, который до этого был вторым секретарём Московского горкома КПСС, но не сработался с Виктором Гришиным. А в Чехословакии? Владимир Мацкевич, который в 1973 году перестал устраивать Брежнева в качестве министра сельского хозяйства. А в Югославии? Там сидел Владимир Степаков, в своё время проваливший работу агитпропа ЦК.
Как правило, политические назначенцы не владели иностранными языками и плохо знали реалии стран пребывания. Они не имели серьёзного авторитета в дипломатических кругах. Толку от них было мало. Кстати, лидеры соцстран зачастую использовали таких послов в своих целях – чтобы через них выбить для своих государств побольше бесплатной экономической помощи или сырья на льготных условиях. И большинство наших послов с лёгкостью соглашались выполнять неформальную роль лоббистов восточноевропейских и кубинских руководителей, далеко не всегда при этом понимая, что экономические возможности СССР были не беспредельны и что им следовало всё-таки стремиться к налаживанию взаимовыгодных контактов.
Я приведу такую историю. В своё время Брежнев не знал, что ему делать с Никитой Толубеевым, которого знал ещё с середины 1930-х годов, когда Толубеев учился в Днепродзержинском металлургическом техникуме. В конце хрущёвской эпохи этот Толубеев дорос до руководителя Днепропетровской области. У него были неплохие шансы продолжить карьерный рост, когда к управлению страной пришёл Брежнев. Но в какой-то момент выяснилось, что Толубеев когда-то не поладил с Владимиром Щербицким, который гораздо чаще встречался с Брежневым. Перед новым лидером страны встала проблема: кого поддержать в обострившейся в Днепропетровске схватке? Щербицкий оказался Брежневу дороже. Но и сорокадвухлетнего Толубеева он не стал совсем сбрасывать со счетов и распорядился его сначала отправить на переподготовку в Высшую дипломатическую школу, а затем назначить послом на Кипр, откуда впоследствии предложил ему перебраться на Кубу.
Нельзя сказать, что Толубеев сильно ладил с кубинским лидером Фиделем Кастро. Работал он в Гаване так себе: без каких-то прорывов. Но его не покидала надежда, что ему всё-таки удастся вернуться в Москву и занять более важную должность. Однако мидовцы приготовили Толубееву сюрприз: летом 1978 года они решили перевести его послом в Чехословакию, где явно засиделся Мацкевич.
Судя по всему, секретарь ЦК КПСС по кадрам Иван Капитонов обо всём заранее договорился с министром иностранных дел Громыко. И в конце июня 1978 года в ЦК была внесена соответствующая записка: перевести пятидесятишестилетнего Толубеева послом в Прагу, а на Кубу в качестве посла направить недавно справившего своё 50-летие Василия Борисенкова, до этого работавшего вторым секретарём Московского областного комитета КПСС. А почему вдруг было решено продвинуть именно Борисенкова? У него что, обнаружился дар дипломата? Нет. Всё оказалось проще: когда-то Борисенков был помощником Капитонова, и главный партийный кадровик решил оказать своему бывшему подчинённому протекцию.
Однако на состоявшемся 7 июля 1978 года заседании Секретариат ЦК готовившиеся назначения не утвердил. Кадровики были в шоке, ведь предложения в ЦК вносил не абы кто, а министр Громыко, имевший статус члена Политбюро. А кто мог осмелиться пойти против воли всесильного члена Политбюро?
Ларчик открывался просто. О намеченных кадровых перестановках прознал Мацкевич. И он – через Черненко – вышел на Брежнева и выразил желание доработать послом до своего 70-летия. И генсек ему в этом не отказал. И не важно было, что Мацкевич в Праге занимался не столько дипломатией, а подбором антиквариата для своей личной коллекции.
Чем всё закончилось? Толубееву потом подобрали другую страну – Болгарию. Но на Кубе его заменил уже не Борисенков, а Виталий Воротников. А как так получилось? Воротников был первым замом председателя правительства России, но у него стали портиться отношения с его непосредственным шефом – Михаилом Соломенцевым. Совсем уволить Воротникова Соломенцев не мог. Он дал своим помощникам команду узнать, в какой стране имелась вакансия посла. Ему сообщили: Куба. И Соломенцев предложил Воротникова отправить послом в Гавану. А главный партийный кадровик Капитонов возразить ему не посмел, ибо у Соломенцева статус был выше, чем у него: он, помимо всего прочего, являлся кандидатом в члены Политбюро. Борисенков же так и остался работать до самой пенсии в Московском обкоме.
Воротников как посол оказался лучше Толубеева? Ничуть. А потом у нас удивлялись, почему мы прошляпили многие негативные тенденции в странах соцлагеря. Такие у нас были послы.
Повторю: на международном фронте во второй половине 1970-х годов нас очень часто преследовали неудачи. Нашу тогдашнюю внешнюю политику очень точно оценил Александр Бовин, а он находился среди тех, кто в какой-то мере её творил и её же освещал в СМИ. Уже на склоне лет ему удалось найти яркие образы. Бовин так характеризовал эту политику: «Не шахматы, а игра в бильярд. Реакция на их [иностранных лидеров. – В.О.] ходы. Нет фантазии, нет широты взглядов. Плохая пропаганда, а не политика» (А.Бовин. ХХ век как жизнь. М., 2017. С. 312).