Весной 1976 года заметно сдавший в физическом плане Брежнев тем не менее успешно провёл 25-й партсъезд. Он ещё больше укрепил своё положение в государстве. Судите сами. Ему ещё перед съездом удалось окончательно удалить из всех руководящих парторганов некогда всесильных членов Политбюро Геннадия Воронова, Александра Шелепина и Петра Шелеста, а Дмитрию Полянскому приготовить участь всего лишь посла. А кого генсек возвёл на вершину власти на главном партийном форуме? Новыми членами Политбюро стали секретарь ЦК по оборонке Дмитрий Устинов и, по сути, хозяин Ленинграда – Григорий Романов. Кроме того, повысился статус одного из самых близких Брежневу людей – заведующего Общим отделом ЦК Константина Черненко. Он вошёл в Секретариат ЦК. В Секретариате ЦК появился ещё один новичок – Михаил Зимянин, до этого редактировавший главную газету страны, «Правду». К нему отошли вопросы пропаганды и культуры. Но, в отличие от своего предшественника, Петра Демичева, он не получил статуса кандидата в члены Политбюро.

К слову: Брежнев сразу после съезда собирался расширить круг своих помощников. В частности, он намеревался вернуть в аппарат ЦК Александра Бовина. Однако тот, вкусив журналистской свободы, посчитал, что если и возвращаться на Старую площадь, то только в качестве заведующего Отделом ЦК по соцстранам. А эту его претензию в окружении генсека восприняли как нахальство.

При новом раскладе сил Брежнев значительно расширил свою власть. Теперь у него в Кремле оставались, по сути, два возможных оппонента и конкурента: председатель Президиума Верховного Совета СССР Николай Подгорный и председатель Совета Министров Алексей Косыгин. Но последний всё чаще стал болеть и поэтому большой опасности для генсека уже не представлял. А вот Подгорный ещё мог что-нибудь учинить. Ему вполне по силам было объединить вокруг себя всех обиженных и недовольных Брежневым и путём всевозможных интриг заявить претензии на первую в партии и стране роль.

Сразу после съезда Брежнев задумался, как бы побыстрей и половчей заставить Подгорного уйти в отставку. Но уже в конце апреля 1976 года перед ним возникла более срочная и важная проблема. Неожиданно умер министр обороны Гречко. И Брежневу предстояло оперативно решить вопрос о новом руководителе Вооружённых сил, ибо надолго оставлять армию без командования было чревато.

Выбор генсека пал на Дмитрия Устинова. Видимо, никому из действующих тогда военачальников он полностью не доверял. Возможно, генсек опасался, что кто-нибудь из оппонентов (к примеру, тот же Подгорный) мог за его спиной о чём-либо договориться с кем-нибудь из влиятельных генералов. А в Устинове он, судя по всему, был уверен на все сто процентов (хотя в середине 1960-х годов был момент, когда у него возникали подозрения, не пошёл ли тот на смычку с Шелепиным).

Что ещё говорило в пользу Устинова? Устинов, заняв пост министра обороны, мог бы, как бывший многолетний куратор оборонки, скорректировать наши планы в оборонной промышленности, бросив все силы на поддержку перспективных направлений, и прекратить заказывать устаревшую технику и закупать для армии вооружение, которое ещё не прошло серьёзной апробации. Однако Устинов чуть ли не с первых дней свой новый пост и открывшиеся в связи с этим перед ним возможности, наоборот, решил использовать для наращивания оборонных мощностей по всей номенклатуре, тем самым обременяя госбюджет дополнительными многомиллиардными тратами, и это в то время, когда вся другая промышленность и сельское хозяйство буквально задыхались без денег.

Брежнев, конечно, очень скоро заметил перекосы в деятельности Устинова, однако от поиска нового министра обороны отказался. Он пошёл по другому пути и задумался, кто бы мог уравновесить Устинова в делах оборонного комплекса. Генсеку было известно, что сам Устинов надеялся провести в секретари ЦК по оборонке людей исключительно из своего клана, и прежде всего он делал ставку на зампреда правительства по ВПК Льва Смирнова. А руководителю страны в новых условиях такой тандем был не нужен. Он хотел в ЦК видеть не младшего партнёра набравшего огромную мощь министра обороны, а некий ему противовес. И тут Брежневу удачно подыграл Михаил Суслов, который тоже стал опасаться резко усилившегося Устинова. Когда в узком кругу обсуждался возможный сменщик Устинова в ЦК и была названа кандидатура Смирнова, он вслух озвучил то, что было на языке у генсека: мол, Смирнов хорош на своём месте, в правительстве, а в ЦК надо взять опытного партработника, и лучше всего из числа хорошо зарекомендовавших себя руководителей региональных обкомов. Устинову на это возразить оказалось нечем.

До сих пор неизвестно, кто тогда принял участие в кастинге. Мы знаем только, что подбор кандидатур затянулся до осени 1976 года. Выбор пал на секретаря Свердловского обкома КПСС Якова Рябова. По одной версии, он был креатурой члена Политбюро Кириленко, по другой – Суслова. Но важно не это. Окончательное решение принимал лично Брежнев.

Сам Рябов в мемуарах рассказывал, что 12 октября 1976 года ему неожиданно позвонил лично Брежнев. Генсек попросил его уже на следующий день быть в Москве. Естественно, Рябов немедленно вылетел из Свердловска в столицу. На состоявшейся 13 октября личной встрече Брежнев сообщил Рябову, что собрался внести на ближайшем заседании Политбюро его кандидатуру в качестве возможного секретаря ЦК. Когда аудиенция в Кремле закончилась, Рябов поспешил на аэродром. Он вернулся в Свердловск. Через день Брежнев ему вновь позвонил и сказал, что Политбюро одобрило выбор генсека. А через десять дней открылся очередной пленум ЦК, и он официально избрал Рябова секретарём ЦК. Выдвиженцу генсека поручили курировать военно-промышленный комплекс, а это девять оборонных министерств и три отдела ЦК: оборонной промышленности, химической и отдел административных органов.

Брежнев, когда делал свой выбор, учитывал не только погружённость Рябова в проблемы оборонки (а тут стоило бы напомнить, что Рябов управлял регионом, который был не просто напичкан оборонными предприятиями), но и его организаторские способности и умение держать удары. Генсек понимал, что на нового секретаря ЦК будет давить весьма мощное лобби оборонщиков, у которого имелись выходы на члена Политбюро Устинова. И ему было важно, чтобы Рябов не спасовал, а нашёл бы в себе силы отразить ту часть возможных атак команды Устинова, которые могли только обескровить финансовые артерии страны и ничего бы не дали для укрепления обороноспособности государства.

Но, забрав Рябова в Москву, Брежнев одну кадровую ошибку всё-таки допустил. Главный кадровик партии Иван Капитонов предложил новым руководителем региона утвердить Евгения Коровина. Он и объективку генсеку принёс на Коровина. Но Рябов сказал, что Коровин на первого секретаря обкома вряд ли потянет, и попросил Брежнева вернуть в Свердловск Геннадия Колбина, который на тот момент был вторым секретарём в Грузии. Однако Колбина не захотел отпускать Шеварднадзе. И тогда Рябов предложил Бориса Ельцина. В другом случае Брежнев согласился бы с выбором Капитонова. Но тут возникла необычная коллизия: Рябов уже успел получить равный с Капитоновым статус секретаря ЦК. И генсек решил уважить выбор нового секретаря ЦК. А Ельцин, когда стал первым, столько в Свердловске дров наломал!

Сам же Рябов, став секретарём ЦК, очень скоро на деле продемонстрировал и отличное знание курируемых им вопросов, и деловую хватку, и умение добиваться нужных конечных результатов. Он сильно поумерил аппетиты Устинова и стоявших за министром обороны лоббистов ВПК. Тем не менее в главной аппаратной битве Рябов проиграл. Он продержался в ЦК всего два года. Поводом для его удаления из ЦК стали неосторожно брошенные в одной из командировок слова о плохом здоровье генсека. Но само удаление Рябова организовали генералы ВПК. Им Устинов был в сотни раз понятней и ближе.

Пошло ли удаление Рябова на пользу стране? Нет. Одна из ошибок Брежнева заключалась в том, что он во второй половине 1970-х годов очень часто сдерживал порывы высокопоставленных аппаратчиков из поколения тогдашних пятидесятилетних. Ему всё казалось, что найденная им же в провинции и вытащенная опять-таки им же в Москву новая генерация политиков не до конца в коридорах власти освоилась и что её ещё следовало поднатаскать. Видимо, именно поэтому он недодавал этой генерации части нужных полномочий. А надо было смелей, без оглядки на старожилов Кремля, если не делать Долгих (он ведал тяжёлой промышленностью и энергетикой), отвечавшего за политические и экономические отношения с соцстранами Катушева и нового главного оборонщика Рябова полноценными членами Политбюро, то хотя бы наделять их статусом кандидатов в члены Политбюро (кстати, на этот статус много раз претендовали также два других секретаря ЦК – Михаил Зимянин, ведавший вопросами пропаганды, Иван Капитонов, занимавшийся кадрами, а впоследствии и Константин Русаков). У них тогда появились бы возможности совсем по-другому вести деловые разговоры даже с Косыгиным или с Устиновым. Да и люди того же Устинова сто раз бы думали, стоило ли им ловить несогласных с действиями своего босса секретарей ЦК на каких-то неосторожных словах.

Самому же Брежневу, безусловно, следовало более трезво реагировать на различные доносы. Долгих, Катушев и Рябов не собирались с ним конкурировать. Они были нацелены на другое: на подъём советской экономики. А в перспективе, конечно, из того же Долгих мог получиться сменщик Косыгина. Почему бы и нет? Ведь никто не вечен. И всегда должен иметься некий пул для замены людей, которые исчерпали свои ресурсы.

Забегая вперёд, скажу, что из перечисленных мною секретарей ЦК до конца жизни Брежнева на своём посту удержался один Долгих. Катушев был из Секретариата ЦК удалён весной 1977 года, а Рябов – весной 1979 года.

Но вернусь к событиям 1976 года. Итак: осенью Брежнев наконец решил вопрос о новом секретаре ЦК по обороне. Им стал, напомню, Яков Рябов.

Дальше началась подготовка к 70-летию генсека. Ближайшее окружение постаралось. Ещё за полгода до юбилея Брежневу присвоили высшее звание – Маршала Советского Союза. А в день 70-летия он получил вторую «Золотую Звезду» Героя Советского Союза. А сколько было подарков! Так из Горького юбиляру прислали первую «Чайку» (ГАЗ-19), которую только запустили в производство.

Когда юбилейная шумиха поутихла, Анатолий Черняев записал в дневнике: «Немыслимый трёп всех mass media об успехах, победах, росте уровня и превосходствах, трёп политически глупый настолько, что, если б не ясно было его бюрократически шкурного происхождения, он мог бы показаться просто провокационным».

При этом в центральном партаппарате знали, что многие успехи мнимы и что в реальности наша экономика была очень и очень плоха. А кто все рулил? Один Брежнев? Нет, было ещё Политбюро. А что оно собой на тот момент представляло? Послушаем Черняева.

«Б.Н. <Пономарёв>, – записал он 21 января 1977 года в дневнике, – вчера на заседании ПБ ‹…› Политбюро наличествовало в половинном составе. Громыко хватил инфаркт. Андропов болеет уже два месяца. Мазуров вышел, но не тянет. Подгорный опять слёг. У Черненко осложнение на лёгкие после гриппа». Болели также Иван Капитонов, Михаил Суслов и Михаил Соломенцев. Да и Косыгин не до конца оправился от своих болячек. Это к вопросу о том, с кем следовало поднимать экономику.

Безусловно, Брежневу в той ситуации надо было бы активней выдвигать кадры помоложе и больше опираться на поколение Владимира Долгих. А он в этом плане проявлял робость. Ну да, подтянул Рябова. Но одновременно начал зажимать Катушева, который в Секретариате ЦК курировал связи с соцстранами и вопросы СЭВ.

По одной версии, постарался генсека настроить против Катушева один из его помощников – Константин Русаков. До того как стать помощником Брежнева, он ходил под Катушевым и, заведуя Отделом по связям с соцстранами, не раз допускал проколы. А главное – Катушев и Русаков по-разному смотрели на выстраивание наших отношений с Китаем и на те реформы, которые пытался проводить в Венгрии Янош Кадар. Катушев зачастую вёл себя не как политик, подлаживавшийся под мнение более высокого начальства, а как прагматик, во всём ищущий прежде всего экономическую выгоду для своей страны. Тут ещё что следовало бы отметить? Русаков считал, что перерос уровень помощника генсека и вполне мог бы подняться по иерархической лестнице. Но кто бы под него стал вводить должность ещё одного секретаря ЦК?! Значит, надо было схарчить кого-нибудь из действующих секретарей. И Катушев показался самой удобной мишенью. Его весной 1977 года передвинули в правительство, сделали замом Косыгина по СЭВ.

Но одно время бытовала и другая версия понижения Катушева. Якобы ему в конце 1976 года было поручено договориться с руководством Вьетнама о награждении генсека вьетнамским орденом, а вьетнамцы навстречу пожеланиям советских аппаратчиков не пошли. И будто бы Брежнев обиделся, сделав виноватым Катушева.

Впрочем, что Катушев! Его совсем из обоймы не убрали. Он ведь не покушался на авторитет генсека.

Главную угрозу сохранению власти Брежнева тогда представлял председатель Президиума Верховного Совета СССР Николай Подгорный. Вот кто мог бы перехватить у генсека все полномочия. Но тут на помощь Брежневу пришёл Суслов. В мае 1977 года он провёл на очередном пленуме ЦК целую операцию.

По плану пленум должен был рассмотреть вопрос о новой Конституции. Никаких сюрпризов не ожидалось, ведь тогда было принято все принципиальные вещи до выноса их на пленум проговаривать на Политбюро и выходить на пленум с уже консолидированным мнением. И вдруг с места бросил реплику первый секретарь Донецкого обкома партии Борис Качура: мол, надо объединить посты генсека и председателя Президиума Верховного Совета СССР и оба поста доверить Брежневу. А следом раздалось предложение вывести Подгорного из Политбюро. Подгорный поначалу даже не понял, что по сути его отправляли в отставку. А когда до него дошло, было уже поздно: Суслов требовательно попросил его из Президиума пленума пересесть как рядового члена ЦК в зал.

Естественно, Качура не сам догадался внести такие предложения. С ним заранее была проведена соответствующая работа. Почему кремлёвской верхушке очень важно было, чтобы идея об отставке Подгорного исходила от Качуры? Подгорный всегда связывал себя с Украиной и, когда возникали какие-нибудь сложные ситуации, то давал понять, что по первому же его призыву встанет вся республика. И чтобы у Подгорного не было соблазна прямо на пленуме обратиться за поддержкой к членам ЦК от Украины, Кремль поручил озвучить идею отставки советского президента именно представителю Украины.

Вскоре после пленума ЦК Брежнев вызвал к себе председателя Совета Союза Верховного Совета Алексея Шитикова и председателя Совета Национальностей Виталия Рубена. О состоявшейся беседе он 9 июня подробно проинформировал Политбюро. Брежнев сказал, что он был недоволен работой аппарата Верховного Совета СССР. «Я, – рассказал он членам Политбюро, – задал тов. Шитикову такой вопрос: “Тов. Шитиков, мы Вас взяли с партийной работы, и Вы ни разу мне не позвонили”» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 312, л. 116).

Со стороны это выглядело смешно. Ну кем был в той иерархии Шитиков, чтобы напрямую выходить на генсека?! Но Брежнев знал, какой вопрос задавал, и, конечно, он предвидел, каким будет ответ. Шитиков должен был завершить развенчание Подгорного. Он объяснил Брежневу: «Это [позвонить напрямую генсеку. – В.О.] нельзя было, ревность такая была со стороны Николая Викторовича <Подгорного>, что мы в этом отношении были изолированы от Вас. Если откровенно сказать, то у себя в аппарате [Президиума Верховного Совета СССР. – В.О.] он уважением не пользовался, никто его не любил, даже на открытом партийном собрании в лицо об этом говорили. И что пленум ЦК решил так вопрос, это абсолютно правильно и полностью поддерживается всеми» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 312, л. 116). Вот ради чего генсек вызвал Шитикова и Рубена – чтобы услышать от руководителей Верховного Совета СССР радость по поводу изгнания Подгорного из Политбюро.

Но мог ли Брежнев после этого пребывать в полной уверенности в том, что больше уже никто в Кремле не будет посягать на его полномочия? Думается, что нет. Нейтрализация одного клана поспособствовала укреплению другого.

Очень скоро свои претензии на лидерство начала высказывать так называемая белорусская группа, в которой тон задавал прежде всего первый зам председателя советского правительства Кирилл Мазуров – а он ко всему прочему имел статус члена Политбюро. Тут следовало бы уточнить: вообще-то Мазуров и раньше позволял себе вступать в публичные споры с генсеком. Но Брежнев редко когда его одёргивал. А почему? Долгое время Мазуров ему казался эффективным управленцем, глубоко погружённым в экономические проблемы страны. Это первое. И второе. Генсек не видел в Мазурове реального соперника. Однако, когда стал резко сдавать Косыгин, он стал подмечать, что Мазуров уже готовился пересесть в кресло премьер-министра. Но если б у Мазурова ещё имелся конкретный план по выводу страны из кризиса. А такого плана у него не было. Поэтому и его шансы заменить Косыгина равнялись нулю. Но Мазуров этого не понимал. Он стал торопить события и добился обратного эффекта.

Усилившиеся в середине 1970-х годов трения между Брежневым и Мазуровым не укрылись от внимания Запада. В конце 2016 года ЦРУ рассекретило и разместило в Интернете некоторые свои архивные материалы за 1977 год. Один из них имел следующее название: «Манёвры Брежнева против белорусской фракции». Цэрэушники фиксировали: «В последние годы ряд признаков указывает на то, что баланс сил внутри советского руководства меняется: идёт заметное снижение политической силы белорусской фракции. Главное лицо этой группы, член Политбюро ЦК КПСС Мазуров утратил статус единственного первого заместителя Председателя Совета Министров СССР ‹…› Понижение статуса Мазурова ослабляет его шансы стать следующим председателем Совета Министров СССР».

Неудивительно, что Мазуров вскоре стал кандидатом на вылет из Политбюро. И не он один. Сомнения у Брежнева в это время стал вызывать также секретарь ЦК по сельскому хозяйству Фёдор Кулаков.

Вообще Брежнев, как бы плохи у него ни были дела со здоровьем, когда вопрос касался сохранения его личной власти, моментально мобилизовывался. Жизнь давно научила генсека простой истине: полностью ни в ком быть уверенным нельзя, а тем более в тех, кто оказался на политическом олимпе. Поэтому он до последнего выстраивал разные тактические союзы, кого-то к себе приближал, кого-то отдалял. Повторю: в середине 1970-х годов ему перестали быть нужными Подгорный и, по большому счёту, Косыгин (как раньше пропала нужда в Шелепине, Полянском и много в ком ещё). Другое дело: Косыгин из-за своих болезней уже не мог продолжать с ним конкурировать, и его какое-то время по разным причинам ещё можно было рядом с собой терпеть. Одновременно появились вопросы по членам Политбюро Мазурову и Кулакову, а также по секретарю ЦК Катушеву. Удаляя одних и ослабляя других, Брежнев просто обязан был – хотя бы ради самосохранения – найти противовесы и озаботиться усилением других провластных групп. Поэтому неудивительно, что генсек ещё в середине 1970-х годов стал резко по всем линиям продвигать самого верного ему аппаратчика – Константина Черненко, которому не было равных в изощрённых аппаратных играх. Уже осенью 1977 года тот получил статус кандидата в члены Политбюро, а ещё через год стал полноправным членом этого высшего парторгана.

Как утверждали некоторые вхожие в Кремль люди, Черненко стал выполнять, по сути, функции контрразведки Брежнева. Судя по всему, генсек поручил ему выявлять всех недовольных его курсом людей, и прежде всего – в высших органах власти. А с другой стороны, надо думать, именно на его плечи лёг поиск кадровых резервов, полностью лояльных Брежневу. Есть много оснований предполагать, что именно Черненко порекомендовал боссу весной 1977 года утвердить руководителем агитпропа ЦК Евгения Тяжельникова, а когда на Москве-реке перевернулся на лодке и долго не мог оправиться Косыгин, готовить на пост председателя правительства Николая Тихонова, которого генсек, к слову, сам знал неплохо.

Судя по всему, именно Черненко в 1978 году обратил внимание на негативные перемены в поведении одного из членов Политбюро, Фёдора Кулакова, курировавшего в партии аграрные вопросы. Похоже, что это он показал генсеку выходивший в Югославии журнал, в котором Кулаков был назван возможным преемником советского лидера. И уж точно, что именно Черненко осенью 1978 года убедил Брежнева новым секретарём ЦК по сельскому хозяйству избрать Горбачёва.

Однако и Черненко оказался не всемогущ. Да, он жёстко контролировал партаппарат, и в этом был для Брежнева незаменим. Но в 1978 году, помимо воли Черненко, в Политбюро сформировалось особое трио, в которое вошли Андропов, Громыко и Устинов, и оно стало претендовать на ведущие роли в советской политике. Кого-нибудь одного из этого трио Черненко ещё мог бы переиграть, но сразу трёх зубров обойти на повороте ему оказалось не по силам.

По сути, в 1978 году в Политбюро окрепло сразу несколько влиятельных центров. Один олицетворял Суслов, другой – триумвират Андропов – Громыко – Устинов и третий – Черненко (влияние Кириленко уже сходило на нет). При этом ни один из этих центров пока ещё не имел убедительных преимуществ над другими. И что важно – все они пока продолжали нуждаться в Брежневе и поэтому все были заинтересованы в хорошем расположении к себе генсека. Решающая схватка за передел власти только ожидалась.

Что к этому следовало бы добавить? После XXV партсъезда ещё более укрепился центральный аппарат. Он продолжал разрастаться. К середине 1978 года в аппарате ЦК насчитывалось уже 23 отдела, в которых числилось 1827 ответственных сотрудников (машинистки и секретарши проходили по другим статьям). На их содержание тратились огромные средства (в 1977 году всем партработникам власть в очередной раз существенно увеличила зарплаты). И именно этот весьма громоздкий аппарат назначал все руководящие кадры в народном хозяйстве. Составляя осенью 1977 года справку для Кремля, секретарь ЦК по кадрам Иван Капитонов отметил, что в номенклатуру ЦК на тот момент входили 2140 должностей руководящих кадров промышленности, в том числе 1100 директоров и главных инженеров различных производственных объединений и заводов (РГАНИ, ф. 81, оп. 1, д. 217, л. 31).

Но разумно ли было цековцам всем этим заниматься? Ведь из-за такой раздутой бюрократии существенно снижалось качество управления страной. При этом партаппаратчики, держа всё под своим контролем, как правило, ответственности за плохие результаты в экономике не несли.

Знал ли это Брежнев? Естественно. Но у него во второй половине 1970-х годов вникать в особенности функционирования партаппарата сил уже не было. Многие вещи он отдал, по сути, на откуп Константину Черненко. Смотрите: не профильные секретари ЦК и не главный кадровик партии Капитонов в те годы подбирали кандидатов на имевшие вакансии заведующих отделами ЦК. Нужных соискателей находил Черненко, а Брежнев, как правило, их утверждал. Так случилось в 1977 году, когда уже нельзя было больше откладывать вопрос о руководителе агитпропа ЦК: именно Черненко порекомендовал генсеку утвердить завотделом пропаганды ЦК бывшего главного комсомольца страны Евгения Тяжельникова. Так было и в 1978 году, когда решался вопрос о заведующем только что созданным отделом внешнеполитической пропаганды: с подачи Черненко им утвердили гендиректора ТАСС Леонида Замятина, которого в узких кругах знали как хранителя многих кремлёвских тайн ещё с позднесталинских времён.

В Политбюро не всех устраивало, что Черненко за короткий срок перетянул на себя одеяло чуть ли не по всем вопросам, и именно он, а не Капитонов, стал задавать тон и в кадровой политике. Скажем, в 1978 году второй человек в партии – Суслов – попытался попридержать место зама Замятина для своего человека. Но как изящно его одёрнул Черненко! На одном из секретариатов ЦК он сказал, что отправить замом к Замятину бывшего посла в ФРГ Валентина Фалина – это личное решение Брежнева. И поди проверь, кто так хотел – сам Брежнев или всё-таки Черненко.

Вообще у тех, кто работал в аппарате ЦК, особенно на уровне заведующих отделами и замзавов отделами, тогда нередко возникало ощущение, будто Брежнев только царствовал, а им руководили другие люди. Черняев в дневниках рассказывал, как в конце 1978 года его неожиданно вызвали на заседание Политбюро, где планировалось в том числе обсуждение вопросов, подготовленных Международным отделом ЦК. «Главные мои впечатления, – записал он 16 декабря. – Полная недееспособность Генерального, он часто не понимает, не ухватывает суть дела». И это на фоне других стариков из ареопага: Косыгина, Устинова и Суслова. А далее Черняев прошёлся по окружению генсека. «Огромная и опасная роль помощников, – отметил он, – особенно Александрова [он же Александров-Агентов. – В.О.], который очень субъективен, категоричен, самоуверен, а теперь и зарвался в обстановке непререкаемости».

Черняев рассказал: «Брежнев, открывая каждый вопрос, зачитывает “своё” мнение по бумажке, подготовленной Александровым. Читает косноязычно, невнятно – такое впечатление, что он сам не понимает смысла читаемого. Этим уже предопределяется решение. Однако, к счастью, не всегда. Потому, что потом начинается свободное, без бумажек (хотя и с ведомственным оттенком) обсуждение, ход которого Главный явно не улавливает, а потом (так было несколько раз) беспомощно спрашивает: “Так что же мы решаем?” В такие моменты к нему подбегает Боголюбов (зам. зав. Общим отделом, зам. Черненко) и подсовывает, по-видимому, уже сформулированный итог – “решение”. Надо сказать, что Генеральный не настаивает на своём первоначальном мнении, изложенном по бумажке Александрова. Легко соглашается с итогом, который складывается из обсуждения. В этом – его природная мудрость. Но тем не менее. Ведь “возражают” только в крайнем случае, только если бумажка Александрова далеко выходит за пределы разумного или возможного, или уж слишком бьёт по “интересам” какого-нибудь большого ведомства».

Конечно, Черняев в чём-то сгустил краски. Брежнев никогда, даже когда очень плохо себя чувствовал, не находился в полной зависимости от своих помощников. Когда ему надо было, он, превозмогая все болячки, упорно гнул свою линию.

Но и преуменьшать роль этих людей типа Александрова-Агентова или Боголюбова, разумеется, не стоило. Факт остаётся фактом: именно Черненко во второй половине 1970-х годов регулировал вопросы доступа к Брежневу. Он не мог не пускать к генсеку Суслова, Андропова или Устинова. Это было не в его власти. Но вот уже секретари ЦК уровня Долгих сами напрямую позвонить Брежневу или зайти по собственной инициативе без вызова в кабинет генсека не могли. А что говорить о завотделами ЦК?! Всё – только через Черненко.

Правда, в отдельных случаях некоторые функционеры могли попасть к Брежневу другими путями: через помощников генсека Георгия Цуканова или Андрея Александрова-Агентова.

Не называя конкретных фамилий, Фалин, в разные годы не просто общавшийся с Брежневым, а бывший одним из доверенных лиц генсека, уже в перестройку убеждал Горбачёва прекратить всю вину за наши неуспехи во второй половине 1970-х – начале 1980-х годов валить на одного Брежнева. «После 1975 г., – докладывал он новому советскому лидеру, – Брежнев являлся лишь номинальным руководителем партии и страны. Фактически правили другие. С них должен был бы быть в первую голову и спрос за кризис, в который всё глубже погружались государство и система» (В. Фалин. Без скидок на обстоятельства. М., 2016. С. 325).

Но во всём ли Фалин был прав? Повторю: Брежнев после XXVI съезда не всегда вникал в детали многих политических и экономических процессов, но саму власть из своих рук не выпускал, не говоря уже о передаче её в руки даже близкого и преданного соратника, коим был Черненко.