Для такого матёрого поздравлялы, как я, самое трудное в приветствии не содержание. Самое трудное – выбрать жанр.
Сначала думал написать стих. Первая строчка пришла сразу: «Скажи-ка, Вадя, ведь недаром…» Но дальше как-то не пошло. Стал перебирать – эссе, фельетон, рецензия, депутатский запрос… Всё было, всё занято. Остались только балетное либретто и донос. Донос даже проще – не надо никаких лебединых танцев и очарованных принцев, а сразу, как в лучшие времена: «В Политбюро ЦК, копия в КГБ. Довожу до вашего сведения, что моя соседка по ночам в голом виде…»
Итак. Довожу до вашего сведения, что в Ленинграде некогда был Дворец искусств. Нет, конечно, Дворец стоит и сегодня, но тогда он был действительно – искусств. Чтобы вы могли представить себе уровень, скажу, что вышибалой там служил мой друг Сеня Альтов.
Благодаря его высокому покровительству я проник на очередной элитный вечер. Само собой, по его окончании элиту понесло в буфет, где искусства расцвели уже по-настоящему. И там в глаза мне бросилась острая фигура в бархатных штанах, заправленных в сапожки. Над сапожками дыбилась чёрная шевелюра, из-под которой глядел надменный глаз. В фигуре было нечто мушкетёрское. Такой Арамис, прошедший курс голодания.
– Это кто? – спросил я дворцовую даму.
– Вадик Жук, – сказала дама. – Он пишет грандиозные капустники! Он гений!
Я оскорбился. Уже тогда терпеть не мог слова «гений», обращённого не ко мне.
Будь это не донос, я бы тут лирически вздохнул: минули годы.
За эти годы число гениев в стране дико возросло – буквально страшно включать телевизор. Что до Вадика, то с той давней поры мы с ним обитаем в одном пространстве. Уже не припомню, сколько раз я оказывался зрителем им придуманного, поставленного, играемого. И сегодня, опираясь на этот богатый опыт, я с наслаждением доношу вам: Вадик Жук – не гений. Он гораздо лучше – он истинный талант.
Недостаток его таланта – избыток образованности. Поэтому общаться трудно. Можете, конечно, поговорить с ним о поэзии – его это позабавит, а вас унизит. Или о театре – у вас останется такое чувство, что Вадик лично объяснял Станиславскому суть его системы. Лучше поговорите о капустниках. Для начала спросите у него, что это такое.
И вам отвечу я.
Капустник есть праздник замкнутой территории. Когда свои среди своих. Юмор сантехников способен всей душой оценить только сантехник. Юмор одного прокурора – только другой прокурор. Капустник – это узкий круг. Это не стадион, где вопят: «Руки! Не вижу ваши руки!»
Так вот, мушкетёру удалось невозможное: он разомкнул территорию. Этот, казалось бы, сугубо театральный огонёк каким-то странным образом высвечивает огромный театр абсурда, в котором живём все мы. Едкий, но деликатный, цепкий, но не навязчивый, интеллигент, но вменяемый. И настоящий его жанр – не капустник, хотя тут ему нет равных. И не драма, хотя он и переделал для театра чеховскую «Чайку» – очевидно решив, что первоисточник сыроват. И не стихи, хотя у него есть превосходные. И не кино, где он снимался профессионально, за деньги, – хотя даже не представляю, сколько ему пришлось за это заплатить.
Он умеет то, что любит, любит то, что умеет, и всегда свой среди своих. Это и есть жанр, который называется – Вадим Семёнович. А лучше в одно слово, ставшее узаконенным и привычным, – Вадикжук.
Дорогой Вадикжук! Завершу своё приветствие словами известного тебе поэта – словами, которые ты, безусловно, узнаешь:
«Что мне, творческой натуре,
Горевать, горевать,
Лучше буду тебе, дуре,
Наливать, наливать!..»
Здесь у меня ремарка: «Достаёт из кармана фляжку, наливает коньяк в крышечку и подносит Жучку. Сам пьёт из фляжки».
Следую ремарке буквально – пью за то, чтобы ты, Вадикжук, освещал пространство!