Чтобы вести разговор о Гердте, надо найти адекватный масштаб.
Гёте однажды сказал: «Самое ужасное – это наличие воображения при отсутствии вкуса». Видимо, Гёте давал перспективную формулу развитого социализма.
И Гердт тут ни при чём. Я просто пытаюсь нащупать масштаб.
Тургенев однажды сказал: «Лев Николаевич, такое чувство, что вы сами когда-то были лошадью». Он имел в виду повесть «Холстомер», которую написал Толстой, о чём в этой демократической аудитории не все могут знать.
Я чувствовал себя практически Тургеневым, когда в юные годы смотрел фильмы о нелёгкой жизни тюленей и пингвинов, где в конце шли титры: «Текст читает Зиновий Гердт».
Это была нелепая ложь. Ибо Гердт не читал текст – он лично сам был мудрым, много пережившим тюленем и видавшим виды пингвином. И остальные пингвины и тюлени полностью ему доверяли и считали своим. Гердта вообще считают своим все, у кого есть вкус. Поэтому даже странно, что сегодня здесь так много народа.
Однажды в моей любимой Одессе мне довелось идти рядом с Зиновием Ефимовичем по улице. Два одессита увидели его.
Первый сказал:
– О, смотри! Гердт приехал!
Второй удивился:
– А он что, уезжал?
Они там тоже считают его своим, но это уже вопрос не вкуса, а воображения.
Присутствие Гердта – знак качества любой тусовки.
– Ты вчера был?
– Был.
– Ну как?
– Нормально. Зяма был.
Действительно, если был Зяма – нормально. Для нас нормально, мы привыкли, мы считаем нормой, что между нами живёт, трудится, тусуется и составляет часть ландшафта Зиновий Ефимович Гердт. Это же нормально, что – вот он! Вот же он стоит, скрестив руки на груди, вот он идёт, прихрамывая, как Байрон, хотя поэзию знает лучше.
Гердт обладает всеми признаками истинного художника. Он пьющ, курящ и любящ женщин. И что особенно важно для истинного художника, они его тоже пьющ и курящ. Но самое важное не это. Важнейшее качество Гердта: он – гений интонации.
И не надо путать с тембром. Тембр – свойство голоса. Интонация – суть личности. Именно интонация сообщает Гердту изящество выше кошачьего и убедительность, равную формуле «Товар – деньги – товар».
Абсолютная интонация означает абсолютный слух. Поэтому при нём всегда неудобно рассказывать. Во-первых, он это давно знает. Во-вторых, рассказал бы лучше, но у него хватает мудрости не говорить ерунды.
Так что не стану рассказывать здесь при нём о его ролях, о кино, о театре, об этом его великом «Необыкновенном концерте»… Всё это соратники по искусству ещё могут пережить. Чего не могут простить соратники, это когда кто-то рядом становится при жизни эпосом.
«Однажды Светлов…», «Однажды Олеша…», «Как-то Раневская…». Так вот, существует уже новый эпос – Гердтиана. «Однажды Зяма…» Ну, конечно же, в эпосе он не Зиновий Ефимович, он – Зяма.
Одна баллада из этого эпоса. Её, возможно, некоторые знают, но не могу отказать себе в удовольствии.
Итак, однажды Зяма выпил в гостях. То есть выпил он не однажды, но однажды он выпил и возвращался домой на машине. С женой. Так гласит легенда, что якобы с женой Зяма возвращался на машине якобы домой. Что важно, машина была японская – с правым рулём. Это потом их стало полно, а тогда это была чуть ли не первая в Москве, их толком ещё и гаишники не видели.
И вот какой-то гаишник машину Гердта почему-то останавливает. Видимо, ему понравилась траектория движения. Останавливает и столбенеет, потому что за рулём сидит Зяма, но руля нет! И, понимая гаишное изумление, Зяма со своей вкуснейшей коньячной интонацией объясняет:
– Да это херня. Когда выпью, я всегда отдаю руль жене.
Скажи такие слова кто-нибудь другой, попал бы не в эпос, а известно в какое место.
Интонация Гердта, если вдуматься, – это именно сочетание воображения и вкуса, а если присмотреться, то станет ясно, в чём уникальность Гердта. Она в сочетании несочетаемого. Потому что Гердт – интеллигентный жизнелюб. Его любимый стих начинается строчкой: «Я на мир взираю из-под столика…» Это выдаёт подлинный вкус и искреннее чувство.
Зиновий Ефимович!
Ваш юбилей для нас не причина собраться здесь. В лучшем случае – повод. А причина – вы сами наш необыкновенный концерт. Мы вас… Нет, я – лично я! – вас люблю. Жена моя, как, впрочем, и ваша, тоже вас любит. Так что зовите в гости чаще. Чтобы можно было небрежно похвастать: «Однажды Зяма звонит мне и говорит…»
И неважно – что.
Главное – интонация. Соответствовать ей не способен.
Просто подойду сейчас к вам – и обниму!
Умер Гердт.
Непроизносимо.
Умер юноша.
Слово о нём одно – единственность.
Мудрость опыта и свежесть взгляда.
Деликатность и несгибаемость.
Остроумие – когда слово в результате мысли, а не как у нас.
Легко шутил над собой – и потому был знаменит красиво.
Мы привыкли, что он запросто.
Что он всё время здесь.
Что мы где-то вокруг него.
Как он заразительно смеялся!
Как он читал стихи!
Гвардии старший лейтенант.
Одни из нас знали его лично. Другие могли надеяться.
Теперь не могут.
Зиновий Ефимович Гердт.
В нашей памяти будет светло.
В нашем доме стало темнее.
Безуспешно пытался вспомнить, когда и где я познакомился с Гердтом.
Такая память: события остаются, координаты улетучиваются.
Сначала, кажется, он с моей женой Татьяной сдружился – оба тогда в Театре имени Ермоловой играли. И на гастроли в Америку вместе ездили. А позже он с ней сыграл в короткометражке киножурнала «Фитиль» по моему рассказику. Но тогда мы уже точно были знакомы.
И когда впервые попал к нему домой, тоже не помню.
Вроде бы на его день рождения.
Атмосфера застолья была чудесная: свобода, равенство, блеск ума и юмора. Из гостей помню Петра Ефимовича Тодоровского – ближайшего друга семьи. Но главное воспоминание – отварная картошка. Это был гастрономический шедевр. Три звезды Мишлена. Или даже пять. Сварила её и подала на стол хозяйка дома – Татьяна Александровна Правдина.
Хотя все называли её Таня Гердт.
Картошка была лишь одним из её высоких искусств. Ещё она умела водить грузовик. Даже права были.
– Грузовик-то почему? – спрашиваю как-то. – В дальнобойщицы метили?
– Я, – говорит, – могу водить любой автомобиль. Но училась на грузовике. Это было очень давно, тогда учили на всём. А в семье мне машину не давали. Приставала к Зяме: «Дай руля, дай руля». А он ни в какую: «Заимей права, тогда дам». Тайком от него пошла учиться. Прихожу домой, вынимаю из сумочки права – и ему уже деваться было некуда.
В то время не каждый водитель грузовика знал арабский язык. Таня Правдина и была – не каждый. Если бы не арабский, линия её жизни пролегла бы совсем иначе. Но однажды на гастроли по Ближнему Востоку отправился Центральный театр кукол. В труппу входил актёр Зиновий Гердт. А к труппе прикрепили переводчицу Татьяну Правдину. До поездки они друг друга уже знали. После поездки друг без друга уже не могли.
Гастроли прошли успешно.
Оба были демократичны по-настоящему. То есть всегда оставались собой.
– Татьяна Александровна, а правда, что вы с королевой выпивали?
– Правда. С королевой Ливии. На выставке в Триполи. Ливия тогда ещё королевством была. И по их правилам на выставку не могли прийти женщины, если там мужчины. И вот приехала королева в сопровождении своей свиты, очень большой, и прямо в наш павильон. Потому что только в нашем павильоне переводчиком была женщина. Мы с ней разговаривали по-арабски. И она была со мной так мила, что я распоясалась и ей говорю, хотя она мусульманка: «Не выпьете ли, ваше величество, шампанского?» И королева выпила, и её фрейлины выпили. А всех мужиков в тот день из павильона убрали. Местный-то охранник сбежал ещё утром – боялся. Если бы его поймали на этом девичнике, кастрировать могли.
– Как удачно, – говорю, – что Гердта с вами не было. А вы, кстати, не пробовали его арабскому учить?
– Конечно учила. Он уже одну фразу освоил.
– Какую?
– Может спросить: «Вы говорите по-арабски?» А дальше уже я подключаюсь.
Их сближало живое чувство юмора. Реплики Гердта, брошенные мимоходом, становились знаменитыми. Марина Неёлова рассказывала, что оказалась с ним на театральной премьере. После спектакля к Гердту подбежали:
– Ну что, Зиновий Ефимович, вам понравилось?
– Мне понравилось, – вежливо сказал Гердт. – Те, у кого вкус ещё хуже, вообще в восторге!
На гастроли Таня Гердт часто ездила с ним и в любой гостинице мгновенно создавала домашнюю обстановку.
Как-то Зиновий Ефимович, моя жена Таня и я участвовали в концертной программе. Приехали в Таллин (тогда ещё с одной буквой «н»). После выступления большой компанией собрались в номере Гердта.
– А зачем вы с собой плитку возите? – спросил кто-то у Татьяны Александровны.
– Зиновий Ефимович по утрам должен есть кашу, – ответила она.
– Да, – строго подтвердил Зиновий Ефимович, – я люблю утром есть кашу.
Я сказал, что этой кашей кормится не только он, но и все, кто попадётся на глаза Татьяне Александровне.
– Правильно, – важно кивнул Гердт. – Я воспитал в ней хлебосольство.
Компания пила, ела и наслаждалась обществом Гердта до пяти утра. В пять часов, обессилев от впечатлений и алкоголя, мы с женой рухнули спать.
Ровно в девять утра – стук в дверь. В мутном сознании открываю. На пороге – бодрый, элегантно одетый, излучающий свежесть Гердт. Оглядев меня, с лёгким презрением бросает:
– Через десять минут внизу. По этому городу нужно гулять!
Я понял смысл слов «старая гвардия».
Через десять минут мы уже честно гуляли с Гердтом по Таллину, едва поспевая за его хромотой.
В 2018-м я оказался на дне рождения Татьяны Александровны.
Кстати, родилась она в День Победы, что ей очень шло.
Вдруг она мне:
– Мишка, мы с тобой должны выпить на брудершафт. Давно пора.
– Да вы что! – растерялся. – Я вас на «ты»? Это даже как-то…
– Не спорь! – прикрикнула. – Брудершафт!
Выпили, поцеловались.
– Так что же, – бормочу, – теперь и впрямь вам тыкать?
– Да не «вам», дурак, а «тебе»!
– Ладно! – сдался. – Буду тебе, Таня, тыкать!
– Молодец! – сказала Таня.
И продолжила отмечать своё 90-летие.
Вы знаете, я всегда как-то вздрагиваю, когда говорят: «Выступает писатель-сатирик Михаил Мишин». Он писатель просто. Грустный писатель. Лирический писатель. И если двумя словами определить направление Мишина в литературе и что ведёт его, то это два чувства – ирония и жалость. Я люблю Мишина – за грусть в каждом его сочинении, за печаль, за то, что он очень тонко чувствует время. За то, что он петербуржец. Я очень хочу, чтобы мысль сначала была и жалость к людям…