Глянул на книжную полку.

Там подаренный Гришей двухтомник.

Первый том – «Прощай, конферансье!».

Второй – «Королевские игры».

На нём – надпись:

«Дорогим Кате, Тане и Мише с нежными чувствами.

(Подробности см. в надписи к т. № 1.)

Вот эти подробности:

«Дорогим моим – “супружнице” Татьяне (так утверждает народная молва), “дочери” Катерине (так тоже утверждает молва) и самому Михаилу, тому самому Михаилу, который вроде бы я и есть!

С огромной искренней любовью.

«Который вроде бы я и есть».

Потому что нас часто путали – и мы забавлялись.

Его расспрашивали, где снимается «его жена Татьяна», – он охотно рассказывал.

Меня поздравляли с его премьерами —

я горячо благодарил.

Он был классик.

С самого начала.

Простота без придури.

Изящество без вычурности.

Точность и теплота.

Сознание силы без надувания щёк.

И Юмор – с высокой буквы.

Всегда уместен, мгновенно узнаваем —

фигура борца и знаменитая дикция.

«Сверкала каждая грань» – это о нём.

Рассказчик Григорий Горин.

Сценарист Григорий Горин.

Драматург Григорий Горин.

В нём непрерывно рождалось,

вспыхивало и бурлило.

«Григорий Горин» – и мы предвкушали.

И он не обманывал —

предъявлял себя, не настаивая.

А это выше ума – мудрость.

«Улыбайтесь, господа, улыбайтесь!» – с нами уже навсегда.

Со мной ещё двухтомник.

И программка его первого спектакля —

тоже с автографом:

«Мих. – от Грих.».

Берегу.

* * *

Один-единственный раз мы написали несколько строчек совместно. Это было летом 98-го, на фестивале «Кинотавр». Нас с ним попросили выступить в заключительном концерте. Решили объединиться. Придумали, что в качестве журналистов берём интервью у гостей фестиваля – у политика, у крутого пацана, у представительницы древнейшей профессии, ещё у кого-то.

На концерте читали текст вдвоём. Сперва один был за интервьюера, второй – за гостя, потом менялись. В завершение сказали, что ответы гостей, конечно, многое прояснили, однако главные вопросы остались, и мы решили задать их самим себе:

– Скажите честно, Гриша или Миша, вам не надоело из года в год приезжать на этот фестиваль?

– Если честно, Миша или Гриша, сил больше нет.

– Газеты же правильно пишут: фестиваль снова не удался.

– «Не удался»… Полный провал!

– Фильмы слабые.

– Катастрофа!

– Интересных людей – один-два человека.

– Да один, чего там!

– А так называемая культурная программа?

– Шабаш пошлости.

– А этот юмор, эти шуточки с бородой?

– С двумя.

– И буквально все такого мнения.

– Да, люди в отчаянии. Я с каждым переговорил…

– То есть, если я правильно понял, в будущем году мы с вами опять здесь встречаемся?

– Как штык.

– А остальные тоже соберутся?

– А куда ж они денутся!

* * *

В нашей стране не бывает неинтересного времени.

В каком-то году прежнего застоя – более нудного, но менее наглого, – мы сидели узким кругом и жаловались друг другу на цензуру.

– Эти идиоты из моей пьесы две сцены заставили выбросить, – сказал один.

– У меня полстатьи изуродовали, – сказал другой.

– А у меня, – сказал третий, – из-за одной несчастной шутки зарубили весь сценарий.

Все стали бурно сочувствовать. И только Гриша Горин сказал:

– Ну и что ты ноешь? Двадцать лет назад не сценарий бы твой зарубили, а тебя самого. Это же огромный прогресс.

Гриша был прав. Проблема не в том, что жизнь слишком медленно меняется. Проблема в том, что она слишком быстро проходит. Хочется всего и сразу. А получаешь по ломтику – и невесть когда. Хочется, как в Голландии. Чтобы туалет в цветах, а тюремщик извинялся перед заключённым, что чересчур громко постучал в дверь камеры. Как в Голландии хочется, а как в Руанде – нет. А кому-то, возможно, наоборот. Но проблема не в том, что люди живут в разных местах. Проблема в том, что они живут в разных временах. Россия, допустим, в двадцать первом веке. Сингапур в двадцать третьем. Афганистан в пятнадцатом.

И драка идёт за время. Каждый хочет навязать своё.

Поговорить бы об этом с Гришей, он-то время чувствовал прекрасно.

Да поздно в голову пришло. Когда его часы уже остановились.