Никогда не знаешь, на что способен человек, которого знаешь.
Александр Червинский – писатель, драматург, сценарист (фильмы «Корона Российской империи, или Снова неуловимые», «Тема», «Блондинка за углом», «Ленинградец», пьесы «Счастье моё», «Крестики-нолики»…),
c которым дружу почти сорок лет,
которому бывал соавтором,
которого всегда считал литературным талантом редкой огранки,
вдруг оказался… то есть внезапно принялся…
рисовать портреты.
Начал всего пару лет назад, и вот уже первый каталог.
В объяснительном предисловии автор рассказывает, «как это всё случилось», чего мечтает достичь на новом поприще, и заключает:
«Смешно об этом думать в свои 83 года. But you never know…»
Именно. «Никогда не знаешь» – так и называется этот каталог его работ – элегантных, живых, неожиданных. Конечно, особая удача – портрет меня: изысканное величие и тонкая духовность переданы отменно.
Портрет – ценителям.
Остальным – удивиться, порадоваться и поздравить художника.
Только не тяните, а то возьмёт и уйдёт писать симфонии.
Никогда не знаешь.
Гипотрахелион!
Такое вот слово.
Знает его единственный человек в мире. Причём утверждает, что ему известен и его смысл. Ещё этот человек клянётся, что по его проекту воздвигнута какая-то арка в Ташкенте. Я родом из Ташкента, и арок там навалом. Не исключаю, что одна из них – его. Диплом архитектора у него есть.
Арка – ерунда.
Мой друг Червинский – сам шедевр архитектуры. Неодолимое обаяние на фундаменте неописуемого характера. Встретите бывших его жён – снимите шляпу. Встретите нынешнюю, снимите дважды.
В глубине же он – поэт:
«Ненавижу я природу,
Все животные – уроды».
Эта лирика пронизана чувством истинного лицемера – природу он любит. Особенно в виде бредущих с ним по жизни собак.
– Не могу больше говорить, – заявляет он мне по компьютеру из-за океана. – Надо идти Лизку пи́сать.
Связь прерывается – они выходят из дома, и такса Лизка находчиво писает на Манхэттен.
Архитектор Червинский точно знает, в чём смысл жизни. Во всяком случае – моей.
– Тебе надо двигаться, – внушает он мне.
Мысль нова, но в его устах убедительна. Сам-то он мобилен невероятно – любит пешеходство, открыт переменам жизни и гибок разумом. Сочинит прекрасную историю, самодовольно хмыкнет: «А копф-то ещё работает!» – после чего немедленно заявит, что сочинённое никуда не годится, да ещё надменно разъяснит испуганному слушателю почему.
Мастер.
На днях перечитал его пьесу «Счастье моё». Абсолютная классика. Ну просто звенит вся. А двадцать пять лет назад на «Ленфильме» по рукам ходил его сценарий – «Блондинка за углом». Помню собственный смех сквозь зависть. Написано было так остро, точно и живо! И при этом просвечивала интеллигентность, что уже и тогда, конечно, являлось пороком, но ещё не было признаком полной ущербности.
Однажды у меня возникла идея. Рассказал ему. Идею он торжественно растоптал, после чего мы поехали в дом творчества – воплощать её в жизнь. Каждое утро он входил в мой номер с горестным вздохом:
– Жутко себя чувствую, мозги абсолютно не работают.
Затем тяжело опускался на стул перед компьютером – и ум его мгновенно вспыхивал на полную мощность. Мне было обидно. И вот однажды, опередив его, я сам объявил, что жутко себя чувствую и что мозги не работают (в моём случае это было чистейшей правдой). Он так искренне оскорбился!.. Вообще, большего кайфа от соавторства я в жизни не испытывал. Тем более сценарий благодаря его «неработающим мозгам» принёс плоды – до съёмок не дошло, но денег дали.
Истинно, истинно говорю вам – архитектор. Ибо проектирует и воздвигает свою жизнь, а не она – его. Ну, так кажется. А как кажется, так и есть.
Архитектор – потому что обладатель стиля и улучшатель пространства. Приехав по делам в другой город и сняв на какую-то пару недель пустую квартиру, непременно увешает стены репродукциями и всякими штуками. Мешковатые свитера сидят на нём с изысканной небрежностью. Или с небрежной изысканностью. Необычайно убедителен с трубкой, ещё больше – с сигарой. Чистый эсквайр. Курить, впрочем, он бросил. Зато хранит верность еде. С наслаждением поедает вкусности, назидательно внушая сотрапезнику, что есть их ему категорически нельзя, поскольку чрезвычайно вредно, но надо идти на жертвы – такова уж его участь.
Мог бы озарить подробнее его литературный путь, но удерживает чувство юмора. Не моё чувство – его. Станет насмехаться. Лучше сообщу творческое кредо Александра Михайловича: «Жопу не надо жалеть». В смысле, сиди, сиди, художник, – что-нибудь да высидишь. Относительно самого Червинского эта античной силы формула безупречна. Другой сотрёт свой филей в порошок, а весь результат – останется без филея. А Саша сидит, сидит, и вдруг – раз! – и «Шишкин лес». Будто всю жизнь романы писал. А знаете, кто первый сказал, что это будет бестселлер? Ладно, о себе потом.
А сейчас о нём – самое важное. Он одинаково неповторим – что в Пахре, что в Теннесси. Один – на всю архитектуру. Скажу цитатой: «Не место красит человека». Цитата не из него, она – о нём.
Так что надо бы ему приезжать почаще и, украшая собой нашу местность, задуматься – не пора ли наконец открыть людям, что такое этот… как его…
Гипотрахелион!
Кроме него, никто не откроет.
Ничего хорошего.
Все вокруг едут на футбол Теннесси—Алабама и, естественно, болеют за Теннесси.
А он из машины высунул голову с бородой и зубами и орёт:
– Алабама! Алабама!
Его по-человечески просят: не надо, Алабама – наш враг.
А он ещё громче вопит:
– Алабама! Алабама!
Ему напоминают: ты в середине Америки.
– Алабама! Алабама!
Ему объясняют: могут пристрелить.
– Алабама! Алабама!
Его умоляют: заткнись, уже оборачиваются.
– Алабама! Алабама!
И так всю жизнь он над нами издевается.
Мы все вокруг него куда-то едем, а он своё:
– Алабама! Алабама!
И такое лицо, как будто самый умный.
Как будто в этой жизни главное – в середине толпы оставаться самим собой.
Как будто так можно жить.
Как будто про это можно писать.
Как будто мы прочтём и поймём.
Его поймём, Мишу Мишина, а значит, и что-то несуетливое, доброе и разумное в середине себя.
Ему кажется, что поймём и не пристрелим.
Поэтому и высунул голову в окошко и орёт:
– Алабама! Алабама!