Почётный гражданин Одессы.

Создатель центра реабилитации детей-инвалидов.

Один из лучших людей моей жизни. Много лет обнимавший весёлой и надёжной дружбой.

Эта эстафета началась давно. Мне вручил его Витя Лошак, я передал его Юре Росту, Юра – Игорю Иртеньеву, а тот ещё кому-то, а до этого был ещё Резо Габриадзе. И ещё был Арканов, и ещё кто-то – до, и ещё кто-то – после.

Эстафетной палочкой у нас служит Боречка.

На Земле есть Украина. В Украине есть Одесса. А в Одессе – дом на Пушкинской. Он бросается в глаза – слишком светлый. Особенно на фоне. В доме лифт, но, ведомый Боречкой, ты поднимешься на верхние этажи пешком, потому что можешь ходить. А те, для которых лифт, – не могут.

«Здесь всё радует глаз», – написали бы прежние газеты. И были бы правы. Здесь чисто и тихо. И рисунки на стенах, и выставка скульптур. И кукольный театр. С куклами от Габриадзе. А над входом в дом – фигура ангела.

А в доме – центр реабилитации детей-инвалидов.

А директором – Боречка.

Много лет назад мы с Витей Лошаком (тогда главным редактором «Московских новостей») оказались в Одессе и где-то там хорошо сидели и нам было хорошо.

И вдруг Витя объявляет:

– А сейчас мы с тобой пойдём к Боречке.

Я говорю:

– Какой, к чёрту, Боречка? Нам и так хорошо.

Но мы уже пришли. Я увидел ансамбль из сигаретного дыма, кожаной куртки и двух ушей, зажатых двумя телефонными трубками. Заметив нас, Боречка сказал обеим трубкам:

– Слушай Боречку, я убью тебя завтра, а сейчас ко мне зашли два такие красавца!

Очевидно, Витя двоился у него в глазах.

Затем Боречка схватил меня за руку, произнёс: «Слушай Боречку!» – потащил к какому-то макету и стал совать в нос какие-то чертежи. При этом он тыкал пальцем в окно и кричал, что построит там нечто светлое и прекрасное.

Он был как Ленин, когда тот побрился.

Но, в отличие от Ленина, Боречка светлое будущее построил при жизни – причём при своей.

В принципе, биография у него есть. Где, конечно, босоногое детство, и, конечно, море, и, конечно, спорт, и разнообразные трудовые вахты, и общее образование – не столько среднее и высшее, сколько широчайшее – короче, это шаланды, полные всего чего угодно. Его биография нуждается в его личном изложении, ибо тут яркость формы затмевает даже богатство содержания.

А конспективно – он одессит.

А подлинный одессит – это не изнурённый нещадной эксплуатацией якобы колорит («Лёвчик, исделай так, шоб тот чудак нашёл свою челюсть на асфальте»). Подлинный одессит – это обладание тем, что на Средиземноморье называется «витализм», а в переводе на черноморский означает «люби эту жизнь, гори она огнём, потому что другой нету». Конечно, для такой философии не обязательно быть одесситом. Но желательно, потому что подлинный одессит – это всё-таки колорит. Короче, в Одессе Боречка родился, и прошёл путь, и стал директором спортшколы. Отличаясь от прочих спортивных директоров одним – к нему мог прийти любой пацан с улицы. Его спортшкола принимала всех – бесплатно и безблатно.

Теперь, к несчастью, о любви.

У Боречки была дочь. Любимая. Молодая. И у неё была мысль, которой она однажды поделилась с Боречкой. Мысль заключалась в том, что одни люди здоровые, а другие больные. И здоровые должны помогать больным. Особенно тем, кто болен тяжело. Особенно, если это дети. Идея несложная – пока она остаётся идеей. Но у отца с дочерью из идеи возник План. План создания Центра. Потом План стал обрастать подробностями. Потом появились макеты и чертежи.

А потом наступил ад. Дочь заболела. Боречка сделал всё, что можно было сделать. Но сделать ничего было нельзя.

После похорон Боречка поставил фотографию Ирочки на письменный стол и сказал ей, что Центр – будет.

В толстом романе написали бы: прошло десять лет.

Чтобы не мучиться описанием неописуемого. Как день за днём и год за годом Боречка выбивал, пробивал, доставал, звонил, ездил, летал, встречался, клянчил, убеждал, умолял, орал, улыбался, уговаривал, сидел в приёмных и кабинетах и беспрестанно, непрерывно, неумолчно твердил про свою стройку и про больных детей, дико раздражая здоровых взрослых, у которых в те годы и без Боречки хватало забот.

Ибо в те годы на просторах бывшей державы можно было построить только финансовую пирамиду. Остальное в нашей кипучей буче разваливалось и рушилось, обращаясь в руины, которые надо было по-быстрому хватать, акционировать, приватизировать, обналичивать, прокручивать, вкладывать и вывозить, при этом отстреливая разных бесчестных козлов, которые тоже рвались приватизировать и обналичивать, при этом избираясь в Думу или в Раду, при этом укрепляя законность, государственность, границы и блок-посты, меняя попутно названия обшарпанных улиц и не забывая делить до последней молекулы ржавеющий флот… И ещё много, много важнейших дел надлежало совершить настоящим людям на широком пути реформ, где, путаясь у всех под ногами, метался со своими телячьими глупостями Боречка, у которого опять кончались эти проклятые деньги и опять нечем было платить рабочим, которые опять клали фундамент бесплатно, потому что Боречка опять смотрел им прямо в глаза…

Короче: «Приезжайте к нам через десять лет!»

И мы приехали. И…

«Он сделал это!» – как взвизгивают доморощенные телеведущие с американской бодростью. Конечно, он скажет вам, что был не один. Что в мире полно сердечных ребят («Есть в Нью-Йорке такой солнечный пацан…»), и это конечно. И всё-таки это сделал он.

Он сделал это. Уникальный Центр на Пушкинской принимает детей из любой точки страны – бесплатно и безблатно. Взрослые же одесситы знают Боречку все поголовно и относятся с сильным уважением – даже в Одессе городских сумасшедших такого масштаба немного.

Только выдающийся безумец способен изменить представление о том, что такое норма. Об этом его Центре, об этих детях не надо говорить – надо относиться. Пришёл, увидел и умолк. Молча постоял и сравнил с тем, что сам делаешь в жизни. Сравнил – и продолжай молчать.

А что до Боречки, то он безумен ещё и потому, что может ни с того ни с сего впустить тебя в свою жизнь, а потом узнать поближе – и не выпустить обратно.

Мы любим его пародировать.

Мы наизусть знаем все эти его «сиди ровно» и «слушай Боречку».

Нормальные люди говорят: «Здрасьте».

Он говорит: «Антисемитюга, я тебя ненавижу».

Это означает, что, во-первых, он тебя обожает, а во-вторых, что ты не антисемитюга, а наоборот, «не теряй бдительности».

Мы любим его пародировать лишь по одной причине – мы неспособны ему подражать.

На что мы способны – это приезжать к нему.

И пытаться хоть какое-то время просидеть рядом с ним ровно.

Ему, слава богу, уже не двадцать, но он ещё загонит тебя, когда ты вместе с ним шагаешь по Пушкинской к его Центру. Ему, слава богу, уже не сорок, но он ещё пересидит тебя за любым столом. Ему, слава богу, уже не шестьдесят, но отчество так и не пристало к нему намертво.

«Борис Давидович Литвак» – звучит странно.

Хотя ему, слава богу, уже не семьдесят. На днях ему исполняется ровно семьдесят один год. Круглая дата.

* * *

Он ушёл десять лет назад.

Оставив недоумевать – чем мы его заслужили.

В тот день вся Пушкинская была усыпана цветами.

Десять лет, Боречка.

Ни к могиле твоей не подойти,

ни на землю твою не ступить.

Но радость моя о тебе – неизбывна.

Сначала радовало, что ты жив.

Потом – что ты жил.

Теперь – что не дожил.

Прости.