Опять Одесса! Опять апрель!
Всё сходится. Мы опять совпали в той же точке.
Не помню, что было – «Юморина», кинофестиваль или мой день рождения. Помню, что надежды протрезветь не было. Помню, как вдруг из тумана – голубые глаза в твидовом пиджаке.
Что насторожило? Во-первых, он стоял вертикально. Во-вторых, улыбался дружелюбно. В-третьих, было неясно – откуда он. Для одессита мало острил, для москвича мало матерился. Он смахивал на члена палаты общин, забывшего английский.
Мы выбрали друг друга сразу. Подтвердив, что жизнь есть праздник выбора, где ежесекундно решаешь – белое или красное, ехать или плюнуть, свобода или семья.
Кстати, о Маринке. Стоит ей глянуть своими лучистыми глазами на Витяню, которого она сурово зовёт Тюшей, как Тюшино лицо принимает выражение безнадёжной духовности. И тогда Маринка ведёт Тюшу в консерваторию, где, проведя два часа в адских наслаждениях, Тюша понимает: он сделал правильный выбор.
Возможно, это и есть его важнейший дар – умение выбирать.
Снайперски выбрав из всех нормальных профессий ту, что он выбрал, Витяня стартовал в «Вечерней Одессе» с разгромной заметкой о коррупции среди двух сантехников Жовтневого района. Потрясённое начальство, поняв, с кем имеет дело, решило не искушать судьбу – и хлопчика приютила Россия…
Москва. Утро. Главный редактор газеты «Московские новости» Витяня подходит к окну своего кабинета, смотрит на Пушкинскую площадь, где стоит «наше всё», и думает о главном – как привлечь читателя. И, судя по выбору холодных закусок на этом столе, размышления были плодотворны.
Повторю: умение выбирать – его глубинное качество. А снаружи наш Витяня – демократ-трудоголик, осознавший тщетность борьбы за идеалы, но не могущий дозволить себе выйти из борьбы.
Спросишь его, бывало:
– Витяня, ты куда?
– В Париж, – ответит он с мужеством декабриста, ссылаемого в Тобольскую губернию.
Кстати. Выбирая маршрут, выбираешь способ перемещения. На пути к сегодняшней вершине Витяня успел сменить трамвай на «жигуль», «жигуль» – на «опель», «опель» – на «мерс», «мерс» – на джип, а джип – на крылья родины, которые принесли его сюда, где сгрудились мы, благодарные ему за всё в совокупности и каждый – за своё.
Витяня! Я благодарен тебе за мою дочь, которую ты своими руками вырвал из роддома. Я благодарен тебе за твою дочь. Когда ей было десять, она обещала выйти за меня замуж – хорошо, что в ней вовремя проснулась твоя смекалка. Я особо благодарен тебе за то, что подарил мне Боречку Литвака. Даже не знаю, как отдариться, хотя, говорят, где-то в уссурийской тайге видели что-то похожее.
И в завершение, Витяня.
Я не помню тебя некорректным – могу это простить.
Не помню тебя неискренним – могу с этим примириться.
Я не помню тебя неталантливым – готов проглотить даже это.
Но я что-то не припомню тебя радостно напившимся.
А это уже пробоина.
Сегодня ты обязан завести на эту пробоину пластырь, как сказал бы один наш с тобой общий компетентный друг. Но пока ты не приступил, окинь взглядом всех, кто сейчас здесь. Посмотри на эти пока ещё лица. И запомни: ты можешь с нами поссориться, но не сможешь от нас отделаться. Потому что мы тебя – выбрали.
На долгие годы, Витяня.
Аминь!
Как-то с Мишиным, его женой Таней и Сашей Кабаковым мы поехали в Барселону. На конференцию, темой которой был то ли расцвет, то ли закат культуры на информационном пространстве Европы.
Зал конференции находился на знаменитом бульваре Рамбла. Сквозь открытые окна мы видели ветки платанов с пожелтевшими листьями; выкрашенных в серебро людей, изображавших скульптуры; клетки с птицами и карлика-продавца, который, казалось, тоже сидел в клетке.
Мы веселились как могли и совсем забыли про последний день конференции, в программе которого значились мы все, но не сами, а со своими докладами. И этот день настал. Мы с Сашей что-то с горем пополам промямлили по бумажке (он на хорошем, я на ужасном английском), и наступила очередь Мишина. Он вышел с лёгкой улыбкой и начал вещать на чистом испанском. Мы не понимали ни слова. Зал притих, потом стал улыбаться, потом аплодировать… Что он там говорил – выяснить не удалось. Откуда он знает испанский, мне тоже непонятно…
– Вить, – говорит он мне, – ну о чём написать?
Я предлагаю.
– Нет, об этом всё написано, неинтересно.
И мы, любя друг друга, расстаёмся. Я продолжаю караулить, как ночной сторож у вулкана Везувий, пробуждения его общественного темперамента.
– Достали, – сообщает он мне через несколько дней, – сяду, напишу.
Я жду. Через полтора месяца он приносит текст ни о первом, ни о втором и ни о третьем. А о чём-то своём, но и о моём, и о нашем.
«Парторг сухогруза вплавь ушёл – три эсминца не догнали».
У нас с ним есть общий друг – Боречка. Это выдающийся политический борец муниципального уровня и к тому же живёт в Одессе. Мы часто спорим по общей международной обстановке, выпиваем, а выпив, играем в баскетбол. Боречка даёт Мишину жёсткую характеристику: «Золотой пацан, чтоб он нам был здоров».
Ну что скажешь, когда человек прав.