В «Википедии» говорится:
«Валерий Исаакович Хаит – советский и украинский прозаик, поэт, сатирик, драматург, редактор, телеведущий и журналист. Капитан знаменитой одесской команды КВН…»
«Википедия» умалчивает о главном.
Валерий Хаит – один из тех людей, что некогда влюбили меня в Одессу. Возможно даже, он был первым.
Именно эта высокая заслуга даёт Хаиту законное право быть впечатанным в любую энциклопедию.
Что и отмечаю каждый раз в день его рождения.
Дорогой Валерий!
Иногда я буду говорить о тебе в третьем лице – из чувства ложной торжественности. Вообще, слегка склеротическое ощущение, что совсем недавно мы уже собирались в Москве, и тогда тоже был стол, и у тебя тоже был юбилей. Это ощущение, которое культурные люди могли бы назвать дежавю, но здесь исключительно наши с тобой друзья.
Не будем выяснять, кто из нас двоих первым придумал отмечать день рождения не только там, где не родился, но даже там, где не живёшь. Важно, что ты оценил идею. Не всё ли равно, на каком полустанке пить праздничный кипяток – пункт назначения общий. Но при этом каждый ползёт туда своим путём, в одиночку. И счастье, когда наши маршруты пересекаются.
В точках пересечения изображение становится цветным, звук – объёмным, всё сказанное нами считается мыслью, а всякая мысль – умной. Потому что каждая точка нашего пересечения неизбежно превращается в стол – наш дрейфующий вечнозелёный стол, за которым отсутствие легкомысленных девушек восполняется присутствием женщин трудной судьбы.
Юлечка!
Я с радостью отмечаю: за эти годы её взгляд на Валерия не изменился – взгляд привычного изумления его непониманием огромности её превосходства.
(Юлечка – единственная женщина в мире, которая призналась, что любит меня, только когда я пьян, а трезвого просто терпит – в ожидании, что рано или поздно я напьюсь. С годами любви всё больше, ибо ждать ей приходится всё меньше.)
Я сбиваюсь на себя, потому что уже трудно отделять. Потому что Хаит, как Париж, – праздник, который почти всегда со мной. «Почти» – потому что иногда Хаит становится гражданином.
Я помню: в Одессе – выборы. Одесса – в борьбе. Хаит – в Одессе.
Это было жуткое зрелище – Хаит с портфелем. Вспоминались картины Босха. На вопрос: «Который час?» – он отвечал: «Миша, если победят те суки…» На вопрос: «А зачем портфель?» – он отвечал: «Миша, эти тоже суки, но это наши суки, а те просто суки и больше ничего».
Чёткая формула всех наших выборов.
Один философ сказал, что человек – это человек и его обстоятельства. Хаит честно тащит по жизни свой туго набитый обстоятельствами портфель. В этом портфеле – его Одесса, его Юля, его дела, его друзья – и те, что знают его характер, и те, кому повезло больше.
А ещё в этом портфеле – юмор.
Юмор Хаита – это не одесский юмор и не юмор КВН. Потому что сегодня одесским юмором считается акцент, а юмором КВН – недержание. Но высший класс истинного шутника – способность удержаться от шутки. Поэтому у Хаита юмор истинный. Юмор человека, в душе которого часто гостит одиночество и возникают стихи, и человеку этому иногда хочется всё послать и воспарить, но мешает портфель, полный ответственности – за детей и друзей, за поэзию и юмор, за море и мэрию, короче, за всю Одессу и за тех сук, которые постоянно побеждают этих.
А всё вместе – это уже не просто обстоятельства.
Это – путь.
На этом пути, Валера, ты добился того, что можешь никому уже не объяснять, кто твой друг. Мы о себе сами всё знаем – поэтому и впредь будем искать точки, где сможем побыть с тобой рядом.
Не стану говорить – «вокруг тебя», иначе ты окажешься к кому-то спиной.
А ты этого стесняешься.
Как-то Хаит был у меня в Ленинграде. Проговорили на кухне всю белую ночь. Под утро разговор вырулил на поэзию, и мы без большого труда убедили друг друга, что кроме нас двоих поэзию никто не понимает. Как следствие – пообещали посвятить друг другу стихи. Ну и посвятили. Обменялись листочками. Потом листочки, конечно, потерялись. Свой стих восстановил по памяти:
На кухне, роскоши чужды,
Сидели ты да я,
Спасая качество еды
Количеством питья.
Объёмен встречи был масштаб,
Масштабен был объём.
«Как хорошо, что нету баб», —
Вздыхали мы вдвоём.
И каждый был другому рад,
И ты не счёл за лесть
Мои слова: «Как славно, брат,
Что ты на свете есть,
Что видим мы порой смешным
Наш краткий век земной,
Что хрен с ним, с мозгом головным,
Пока здоров спинной.
И хоть у каждого свой путь,
Я верю горячо:
С тобой друг другу по чуть-чуть
Не раз нальём ещё!»
Из Валериного стиха помню только несколько строк.
Начиналось так:
«В белой ночи затеряться не грех.
Я затерялся. Причина – не грех».
Дальше он обращался к своей жене и в рифму убеждал её, что общество было чисто мужским, а общение сугубо духовным.
Завершалось так:
«Нет, не хотела она ни за что
Даже понять рассуждение, что
Ночь, проведённую не без греха,
Я бы не смог удостоить стиха».
Думаю, для «Всемирной поэтической антологии» этого достаточно.
лавный редактор «Фонтана» Валерий Хаит сказал мне: «Будешь выступать, не говори о журнале, о журнале не так важно. Ты что-нибудь про Одессу, а уже потом, между прочим, пару слов про “Фонтан”, понимаешь? Буквально пару слов. Потому что главное – Одесса, а уже потом “Фонтан”. Так что ты сперва про Одессу что-нибудь минут на пятнадцать. А уже потом про “Фонтан”, потому что журнал – только повод, а главное – Одесса, понимаешь?»
Эти наставления проистекают не столько из справедливого недоверия Хаита к умственному потенциалу собеседника, сколько из яростной любви Хаита к Одессе. Ему хочется, чтобы мы Одессу любили так же, как он, чтобы мы в Одессу приезжали ещё чаще. Чтобы мы приезжали, выходили на сцену и говорили, как мы её любим. Что я и делаю. Я приехал, вышел и вот говорю, чтобы он слышал, – любим.
По сути, Хаит прав. Он понимает, что, если на одесскую сцену выходит одессит и начинает рассказывать другим одесситам, как он любит Одессу… Всё равно как убеждать родного брата, что любишь маму.
Нет, признаваться в любви к Одессе должен человек со стороны. Особенно если он способен в этот город чутко вслушиваться и пристально всматриваться. Хотя перемены и сами бросаются в глаза. В море стало меньше больших пароходов, зато на берегу – больше малых памятников. Мне нравятся эти памятники. Пушкин, Уточкин, Утёсов. Уютные, домашние, соразмерные городу и прохожим. Возле Леонида Осипыча можно снять телефонную трубку и заказать песню. «Есть город, который…» Девушка Анжела уселась рядом с Утёсовым и фотографируется в обнимку. Её парень щёлкает и говорит: «Анжелка, ну уже слазь, я уже тебя снял». Анжелка не слазит. Ей нравится сидеть в обнимку с Утёсовым, и Утёсову это тоже нравится, и от всех троих пахнет шампанским…
Я приезжаю в этот город много лет подряд и помню, что одно время он как-то стал скучнеть и терять лицо, но сейчас черты вновь проступают, и среди них – новые чёрточки, а среди них – «Фонтан».
Я чётко следую указаниям Хаита. Сказал про Одессу, перехожу к «Фонтану».
Всего четыре года назад никакого «Фонтана» тут не было, и все считали очень даже нормальным, что его нет. А теперь просто удивительно, что он не возник раньше в этом городе, где все убеждены в своём непревзойдённом остроумии, и многие действительно острят, а некоторые даже удачно.
«Фонтан» идёт Одессе, потому что это именно одесский журнал. Он питается соками Одессы, фильтрует их и выдаёт очищенный концентрат юмора. И отвечает за этот процесс наш друг Хаит. Он «Фонтан» придумал, он его редактирует, он в нём печатается, после чего зачитывается напечатанным. Не он один, конечно. «Фонтан» ещё читает наш друг Голубенко, потому что тоже печатается. Берегите Хаита и Голубенко! Они – часть Одессы. А ещё одна часть Одессы – наш друг Литвак, он здесь, в зале. Его ещё больше берегите – он единственный одессит, который не печатается в «Фонтане». Словом, берегите все себя и любите друг друга. Вместе вы и есть Одесса. Вы и есть её «Фонтан».
В Риме существует примета: приезжий должен бросить монетку в знаменитый римский фонтан. Тогда он сможет ещё раз увидеть великий город. Мы тут не в Италии, но «Фонтан» под рукой. Беру монетку и бросаю в него.
Значит, ещё увидимся.
Фонтанируйте!
С некоторых пор по понятным причинам видеться уже не могли. Перезванивались.
– Ты как?
– Вроде нормально. А ты?
– Вроде тоже.
Прочее не обсуждалось в силу очевидности.
Поговорив минут пять, прощались.
– Береги себя.
– Ты тоже.
Завершалось его неизменным:
– Ничего. Живём дальше.
Слышал это ещё в октябре.
Потом Валерий Хаит отвечать не мог.
И уже не сможет.
Первый день февраля стал его последним днём.
Живу дальше, Валерка…
Я познакомился с Михаилом Анатольевичем Мишиным, тогда просто Мишей, подумать даже страшно, почти 30 лет назад. Это было на 2-й одесской «Юморине», в 1974 году, 1 апреля. С тех пор началась история его задержек в Одессе в связи с тем, что он никак не мог оттуда уехать. Ему там так нравилось, что 2 апреля, в свой день рождения, он сдавал билет и оставался в Одессе. Смею думать, что и мы – те, которые его там окружали, – тоже были этому некоторой причиной. Когда-то, по настроению, я даже написал стихи, посвящённые в том числе и Мишину. Они заканчивались такими строчками:
…Вот так, шагая жизни краем,
Мы вдруг однажды понимаем,
Что мы друзей не выбираем,
Что выбирают нас друзья.
И нам одна надежда светит,
Что вдруг нас кто-нибудь приметит
Из тех, кто может фактом этим
Вернуть нам счастье бытия.