Меня к нему Вера Карпова привела, актриса Ленинградского театра комедии, с которой мы дружили.

Где-то в конце 70-х.

Она его боготворила. Восклицала: «Володин!» – и закатывала глаза.

– Как он нас, женщин, знает! Боже, как он нас знает! Мы сами себя так не знаем!

Совсем оказался не похож на моё о нём представление.

В какой-то кофте. Волосы встрёпаны. Взгляд чуточку отрешённый. Меня настолько впечатлил сам факт встречи с ним, что содержание разговора помню смутно. Он в основном с Верой общался. Что-то они театральное обсуждали, каких-то знакомых вспоминали. И вдруг он мне:

– Миша, а вы много пишете?

Я растерялся.

– Не очень, – говорю. – Да не очень-то и получается.

И на себя разозлился – уж больно кокетливо прозвучало.

Он понимающе:

– Вот и я не очень. И у меня не получается.

Я подумал – как удачно. Могу теперь всем рассказывать, что мы с Володиным не очень-то много пишем и у нас с Володиным не очень-то получается.

Однажды, будучи малость выпимши, я стал что-то записывать. Написамши, уснул. Проснумши и перечитамши, удивился, до чего складно вышло. Подумал, не взять ли этот метод работы за постоянный.

Много позже наткнулся на «Записки нетрезвого человека» Александра Моисеевича Володина:

«Все с ума посходивши. Все с ума посходивши. Все с ума посходивши. Все посходивши с ума. Проба пера».

«Рыба теперь гниёт не только с головы, но и с хвоста».

Восхитился Володиным – настолько раньше изобрести метод!

Жванецкий как-то обмолвился, что Володин сильно на него повлиял. Я тогда не понял, о чём он. Позже прочитал володинское:

«Правда почему-то потом торжествует.

Почему-то торжествует.

Почему-то потом.

Почему-то торжествует правда.

Правда, потом.

Ho обязательно торжествует.

Людям она почему-то нужна.

Хотя бы потом.

Почему-то потом.

Но почему-то обязательно».

И Мишу понял.

Сегодня, когда легендой искусства назначается каждый, кому за тридцать, трудно представить прижизненную легендарность драматурга Александра Володина.

Она была негромкой – но всеми слышимой. Его имя было символом высшего художественного достоинства – и человеческого тоже.

«Пять вечеров», «С любимыми не расставайтесь», «Дульсинея Тобосская», «Старшая сестра», «Осенний марафон»…

И стихи его удивительные. Без конца цитировали его знаменитое: «Стыдно быть несчастливым».

Несчастливым – стыдно, а счастливым – трудно. Знали его биографию: детство без матери, война, оставившая осколок под сердцем и медаль «За отвагу», которую он умудрился потерять…

Во второй раз пересеклись в Москве.

Не помню уже повода, по которому оказался дома у Гердта. (Кстати, приведённый выше стих Гердту и посвящён.)

Среди гостей Володин был. Не сразу узнав меня, вежливо сказал:

– Миша, это вы! Очень рад вас видеть.

– Я тоже, – говорю, – очень рад, Александр Моисеевич.

– Много пишете?

То ли забыл, что когда-то уже спрашивал, то ли, наоборот, нарочно повторил.

– Не очень, – повторил и я прежний ответ. И снова выпендрился: – Много писать – необязательно.

Он глянул с внезапным интересом.

– Необязательно? Как вы это хорошо сказали! Необязательно…

До сих пор не знаю, что такого хорошего я сказал. Возможно, моё «необязательно» ненароком попало на что-то важное для него.

Последняя – и ярчайшая – встреча состоялась под Ленинградом, в Доме творчества кинематографистов, где я вымучивал сценарий по собственному рассказу.

Иду из столовой к себе. Кто-то на бегу:

– Володин приехал!

Спускаюсь в вестибюль – и правда.

– Здрасьте, – говорю, – Александр Моисеевич!

Оборачивается. Вижу, опять не узнаёт, силится припомнить. И вдруг, вспомнив:

– Боже мой! Вы здесь! Как хорошо! Вы меня спасли! Я так благодарен!

И озаряется радостью.

Я в ступоре. Судорожно соображаю, каким образом я его спас и за что он так благодарен.

– Огромное спасибо! – продолжает он. – Телевизор прекрасно работает!

Думаю, вид у меня был достаточно идиотский. Он смолкает, снова всматривается. Потом горестно:

– Миша! Это вы! Какой ужас. Я решил, это мастер, который мне телевизор починил.

И начинает каяться.

Я говорю:

– Ну что вы, Александр Моисеевич! Ничего страшного. Кто с бородой, все похожи.

– Вот-вот! – подхватывает он. – Все бородатые похожи, я замечал. Но знаете, у него бороды не было.

По сей день не понял, всерьёз это он тогда или чуток наигрывал.

Вот, собственно. Теперь остаётся только решить, довольно ли вышесказанного, чтобы начать работу над трёхтомником «Мои встречи с Володиным». Или подождать – вдруг ещё что-нибудь вспомнится?

Вспомнить бы хорошо.

Володин всё-таки.