— Когда Виталик в первый раз, рассказал мне о своём замысле, я подумала, что он шутит. Но он возвращался к этой теме снова и снова. Это было где то три месяца назад. Как раз, после того, как мы порвали все отношения с Терентьевым и его дружками — мажорами. Вся их революционность заключалась в обычной болтовне и пьянстве. Терентьев вообще вообразил себя невесть кем. Чуть ли ни будущим лидером свободной России. Но всё, как я уже говорило, заканчивалось обычным трёпом, в переходящим в очередную пьянку. Во время этих пьянок Терентьев и его дружки были особенно омерзительны. Главным предметом их разговоров было то, сколько баб они трахнули. Особенно этим отличался Терентьев. Он охотник за девственницами. Мне было омерзительно слушать о его очередных «подвигах».- произнеся эти слова Парфёнова, с какой то особенной брезгливостью повела плечами,- я не знаю, зачем Терентьев привлёк к работе в своём так называемом кружке, Виталика,- продолжила она. Трудно представить двух таких не похожих друг на друга людей. Между ними буквально нет ничего общего. Умница и эрудит Виталик, и это дебил, и грязный бабник Терентьев. Который к тому же постоянно ссылается на своего папашу, такого же конченого мерзавца как и он сам. Вы не удивляйтесь моим словам. К своему несчастью, я происхожу из семьи партийного работника, поэтому не плохо знаю о нравах, царящих в их среде, как и в среде их отпрысков.

— Надо же, -подумал, я мысленно усмехнувшись,- прямо народница какая то. Не дать не взять «кающаяся дворянка»! Я грешным делом думал, что подобные персонажи давно вымерли. Оказывается нет! Кого только не встретишь в своей жизни!.

Судя по выражению лица Алёны она подумала примерно тоже самое.

— В общем сначала я не восприняла всерьёз слова Виталика,- продолжила Октябрина,- при всём своём уме, он подчас бывает большим фантазёром. Он увлекается исследованием истории российского революционного движения в начале этого века, и главным образом деятельностью партии эсеров, которые, как вы конечно знаете, делали ставку на индивидуальный террор. Пробить такую тему исследования в наше время, очень не просто, но Виталик сумел добиться этого. Имена Савинкова, Каляева, Сазонова, для него не просто какая то абстракция, а вполне себе живые люди. Не смотря на все трудности Виталик, добывал мельчайшие подробности их биографий. Он буквально жил этой своей работой. И эти люди биографии которых он так тщательно изучал, были для него как живые, они являлись для него образцом для подражания, идеалами героев.

Октябрина продолжала рассказывать об увлечении своего приятеля. Голос её мало по мало становился всё громче, лицо преображалось, и если в начале нашей с ней беседы она напоминала собой снулую рыбу, то теперь я видел перед собой живую девушку, обладающую ко всему прочему очень и очень не малым темпераментом. Тут я по не воле вспомнил один из советов Глеба Жеглова, учившего Шарапова, разговаривать с людьми на интересующие их темы. Видимо Глеб Егорович был прав. Во всяком случае, я приходил именно к такому выводу, глядя на чудесное преображение Октябрины. С другой стороны я понял так же и то, что Петров до того углубился в историю русского революционного терроризма, что поневоле начал примерять на себя тогу героя — террориста, мученика революции. Отсюда уже не далеко и до намерения самому совершить какой ни будь террористический акт. Такие фантазёры, живущие преимущественно в мире своих грёз, каким судя по всему являлся Петров, вполне способны на поступки подобного рода.

— Терентьев очень долго обхаживал Виталика,- продолжала Октябрина,- при всех своих амбициях, он понимал иногда собственную ограниченность. Ему нужен был человек, который бы придал должное идейное обрамление этим его амбициям. Но ни он, ни его дружки не были способны на это. И Терентьев сумел затащить Виталика, на собрания своего кружка. Там, кстати я и познакомилась с ним. Но совершенно естественно, что сотрудничество Терентьева и Виталика с самого начала было нонсенсом. Их даже нельзя близко сравнивать. Тщеславный негодяй, полнейшее ничтожество и бабник Терентьев и умница, отважный человек, каким является Виталик. Естественно, что их сотрудничество скоро прекратилось, по сути даже и не начавшись!

Понимая, что судя по всему Парфёнова села на своего любимого конька и собирается и дальше петь дифирамбы и оды своему «Виталику», а времени у нас не сказать, что бы много, я всё таки решил направить её речь в нужное нам русло.

— Да, Октябрина, мы знаем, что Виталий, очень не ординарный человек. На нашем факультете у него слава едва ли не лучшего студента и будущего безусловно выдающегося учёного,- довольно бесцеремонно перебил я её,- но давай вернёмся к этому его замыслу.

— Да, извини, я, что то увлеклась,- ответила мне она,- я понимаю, что тебя интересует в первую очередь. Так вот, месяца три назад, Виталик сказал мне, что сейчас мы живём во время, очень сильно напоминающее канун русской революции. Нужна новая революция, что бы свергнуть власть партократии и вернутся к идеалам Октября. Но для того, что бы запустить революционный процесс, по его словам нужен поступок. И таким поступком он посчитал террористический акт, или хотя бы его попытку. Я сначала не очень серьёзно отнеслась к его словам, но Виталик раз за разом возвращался к этой теме. Тогда же он обдумал план этого своего террористического акта. Виталик, сказал мне, что у него имеется обрез винтовки и несколько патронов. Так же он сможет изготовить взрывное устройство. Его задачей будет, на ближайшей первомайской демонстрации подобраться по ближе к трибуне на которой будут стоять руководители города и области, обстрелять их из обреза и подорвать взрывное устройство. Я в это время должна буду разбросать среди демонстрантов листовки текст которых придумал так же он. Виталик, заверил меня, что утаить произошедшее властям не удастся, как бы они не старались. А раз так, то информация о случившемся рано или поздно дойдёт до мыслящих людей и обязательно подвигнет их к началу борьбы. Как в своё время подвигли к борьбе первые террористические акты партии эсеров. А за такое дело не страшно и погибнуть!

— Ну и, что же ты? — спросила Алёна,- как ты отнеслась к этому его замыслу?

— С начала не очень серьёзно, я уже говорила об этом. Видишь ли Виталик, очень часто примеривал на себя тогу революционеров и террористов. Но он снова и снова возвращался к этой теме. И в конце концов я поняла, что он говорит всё это совершенно серьёзно.

— И, что же было дальше?

Октябрина, помолчала, затем открыла свою сумочку, вытащила оттуда сигареты, прикурила и выпустив струйку дыма продолжила:

— Вначале я пыталась разубедить его, говорила ему…В общем примерно тоже самое, что и вы мне сейчас. Но Виталик отказывался слушать меня. Наоборот мои попытки разубедить его, словно действовали на него прямо в противоположном смысле. В конце концов он заявил мне, что если я не согласна с ним то могу делать, что хочу. И, что болтать о революции, конечно гораздо легче чем делать её. И, что я могу быть свободна, а он обойдётся и без моей помощи. Мало ли было террористов- одиночек. И мне пришлось согласится с ним. А, что мне было делать? Ведь я люблю его!

Меня так и подмывало вставить реплику о том ' что любовь зла полюбишь и козла'. Но я к счастью предпочёл благоразумно воздержатся от неё.

Я ещё раз переглянулся с Алёной, после чего она продолжила:

— Мне кажется тебе надо ещё раз поговорить с ним. Попробовать отговорить.

— Это бесполезно. Вы не знаете его. Он очень тяжёлый человек. Если уж вбил, что себе в голову, то это надолго.

— Слушай, — сказал я,- но ты же явно не хочешь участвовать во всём этом. Я прав?

— От моего желания тут ничего не зависит. Даже если я откажусь, он всё равно пойдёт один. Он уже не раз говорил мне об этом.

— Подожди,- сказала Алёна,- вот ты любишь его. Сама это только, что это сказала. А как он к тебе относится. Тоже любит?

— Понятия не имею,- ответила Октябрина,- у нас с ним и не было ничего.

Услышав это я чуть не выпал в осадок. Да уж. Прямо таки Тристан и Изольда антиноменклатурной революции. Судя по реакции Алёны, она была удивлена не меньше. Впрочем надо сказать, что один внешний вид Петрова, и его манеры, как бы прямо указывал, что он и секс понятия совершенно не тождественные. Но тем не менее слова Октябрины всё равно удивили меня.

— Вот, что,- произнесла Алёна решительным тоном, давай поступим так. Ты сегодня или завтра поговоришь с Виталием, и постараешься убедить его отказаться от этого его намерения. Я думаю, что если ты, что то значишь для него, то он всё же услышит тебя. Ну или по крайней мере попытается услышать. Хорошо?

— А если всё это окончится ничем? — ответила ей Октябрина жалобным тоном.

— Ну, а если нет, тогда мы будем думать дальше. Как нам поступить. И, кстати ты узнаешь истинное отношение Виталия к тебе лично. Согласись, если мужчина, которого ты любишь, не считается с твоим мнением, не уважает тебя, то это, как минимум повод задуматься, над тем, а нужен ли тебе такой мужчина? Только, прошу тебя, не говори ничего о нас. Пока во всяком случае. Договорились?

Октябрина закивала головой. Алёна, полезла в свою сумочку, вытащила оттуда блокнот, вырвала из него лист и записав свой номер телефона, протянула его Парфёновой.

Обменявшись телефонами, они договорились созвонится в самое ближайшее время. Затем я и Алёна пошли по направлению к остановке, а Октябрина осталась сидеть на скамейке.

Алёна долго шла молча, а потом видимо не выдержав произнесла:

— Какое же всё таки чудовище этот самый Виталик! И как не повезло Октябрине влюбится в этого монстра! И сломать себе жизнь из за него! Нет, Анохин, ты как хочешь, но я сделаю всё возможное, что бы эта девочка, по крайней мере здесь, избежала той участи, которая выпала на её долю, там. В другом времени.

— Он не чудовище, — ответил ей я,- а в остальном согласен с тобой.

— Не чудовище? А, кто же тогда?

— Идиот. Некое подобие Угрюм — Бурчеева. Только с интеллектом.

— Можно подумать это, что то меняет.

Назавтра вечером, когда я с Алёной проводил время за просмотром телевизора, раздался телефонный звонок.

Первой подняла трубку Елена Михайловна. Затем она заглянула в зал и сказала дочери:

— Алёна, тебя к телефону.

— Кто, мамочка? Часом не Вика?

— Нет, не Вика. Какая то Октябрина.

Услышав эти слова, я мигом навострил уши. Как видно, Парфёнова успела переговорить с Петровым и хотела теперь, рассказать об итогах этого разговора Алёне.

Алёна прошла к телефону, поговорила немного, положила трубку и вернувшись обратно, поманила меня.

Я вышел в прихожую, где Алёна шепотом сказала мне:

— Октябрина хочет встретится с нами. Причём срочно.

— Она хоть поговорила?

— Сказала, что да.

— И с каким результатом?

— Вот этого она не сказала. Сказала только, что это не телефонный разговор.

— Ну хорошо, а где мы встретимся с ней?

— Вообще то она звонила мне из автомата. Предложила встретится на остановке, возле третьего корпуса. Минут через сорок.

— Ну, что же надо ехать. Дело как ты сама понимаешь,отлагательств не терпит.

Мы начали собираться. Заметив наши сборы, в прихожую вышла Елена Михайловна. Посмотрев на нас она спросила:

— А куда это вы собрались на ночь глядя?

— А мы, мамочка, захотели прогуляться, на сон грядущий,- ответила ей Алёна, глядя на мать честными глазами.

Через полчаса мы уже были на нужной остановке. Ещё подъезжая к ней, я заметил стоящую возле неё, долговязую фигуру Октябрины.

Увидев нас, выходящими из автобуса она, быстрым шагом подошла ( вернее, почти подбежала к нам).

— Я поговорила с Виталиком,- выдохнула она,- сегодня.

— И как? — спросил её я.

— Никак. Но во общем то я и ожидала такого итога.

— А подробнее? Что он сказал?

— Он страшно разозлился. Обозвал меня жалким ничтожеством. В довершении всего очень грубо оскорбил меня по национальному признаку. Извини, но я не хочу и не буду повторять эти его слова,- и из глаз Октябрины, закапали слёзы, — я никогда не ожидала, что он способен на это. В итоге он выставил меня вон. Ну я и почти сразу позвонила вам.

Октябрина всхлипнула и полезла в в сумочку, достав оттуда пачку сигарет и зажигалку, закурила, продолжая всхлипывать. Слёзы безостановочно текли по её щекам. Да, девчонке, явно было очень и очень тяжело.

— Я никогда не ожидала, что он способен, на такую антисемитскую мерзость,- словно жалуясь нам произнесла она, — хотя во мне еврейской крови всего четверть, но тем не менее. Какая гадость!

Алёна приобняла её и тихо сказала:

— Не плачь. Я понимаю, как тебе, сейчас горько и больно, но по крайней мере ты узнала, на верняка, как он относится к тебе. Вряд ли любящий человек, позволил бы себе такое. А вот теперь, подумай, стоит ли ради него и его сумасбродных идей ломать себе жизнь? По моему не стоит. Я права?

Октябрина ничего не ответила Алёне. Она лишь продолжала всхлипывать.

— В любом случае, нам надо остановить этого террориста, вмешался я,- если мы не сделаем этого, то последствия его поступка могут быть самые не желательные.

— Да, пожалуй, — ответила мне Алёна,- но теперь нам надо, видимо придерживаться твоего плана.

В ответ я отрицательно замотал головой.

— Нет. Я кажется придумал кое — что по надёжнее.

Алёна и Октябрина внимательно посмотрели на меня. Я заметил, что Октябрина даже перестала всхлипывать.

— Что ты, придумал, Анохин,- обратилась ко мне Алёна, — хватит держать эту драматическую паузу. Времени нет. Демонстрация уже после завтра! В конце концов, ты не на сцене.

— Я подумал и внёс некоторые коррективы в свой план,- начал я,- нет, конечно силовой вариант я и сейчас не исключаю полностью, но думаю, что нам всё же стоит попробовать обойтись без него. Итак, ты, Октябрина, приходишь на демонстрацию, но до поры до времени не показываешься на глаза Петрову. Затем в нужный момент ты подходишь к нему, изображаешь раскаяние и выражаешь полную готовность помочь ему. Сможешь?

Октябрина подумала и ответила мне довольно нерешительным тоном.

— Попробовать можно. А как я узнаю, какой момент нужный?

— Об этом тебе скажу я. Так, что тебе надо будет держатся поближе к нам, не попадаясь этому террористу на глаза. Далее — ты отводишь его в укромное место, что бы взять у него эти его дурацкие листовки. Место тоже укажу тебе я. Я с присоединяюсь к тебе и мы вдвоём пробуем уговорить его в последний раз. И уж если это не удастся, тогда мне придётся разоружить его силой. Что конечно, крайне не желательно. Но, что то подсказывает мне, что нам то удастся. Ну как? Согласна рискнуть?

— А почему это вдвоём,- раздался голос Алёны, — где это забыл меня, позволь тебя спросить

— Ну такая рискованная акция, не требует присутствия девочек.

— Интересно, Анохин, а кто по твоему Октябрина? Мальчик, что ли. И не забывай, что вообще то у меня разряд по самбо. Так, что еще неизвестно, кто лучше справится с силовой компонентой, если дойдёт дело до неё. Ты или я. Вот от меня Петров, точно не будет ожидать никаких силовых действий. Учти это.

Я посмотрел на решительное лицо Сомовой, на её раздувшиеся ноздри и сказал:

— Ладно, ладно, так уж и быть пойдём втроём.

Мы обсудили ещё немного детали моего нового плана, затем Алёна вызвалась немного проводить Октябрину.

Я шёл немного сзади, но тем не менее хорошо слышал, что она говорит Алёне.

— Мой дедушка по маме Давид Иссакович Футерман, родом из Белоруссии. Он был совсем молодым, когда увлекся революционными идеями и ушёл к большевикам. Потом он познакомился с моей бабушкой. Она наполовину белоруска, наполовину полька. У неё была очень религиозная семья и, что бы родители невесты приняли зятя- еврея, ему пришлось крестится и даже венчаться с моей бабушкой, хотя дедушка с самого детства не верил в Бога. Но тем не менее он очень любил мою бабушку и, чтобы не обижать её родителей, он крестился и из Давида стал Дмитрием. Он так и в паспорте был записан. Дмитрий Иванович Футерман. Его некоторые даже принимали за немца. А мой прадедушка Исаак узнав о поступке сына страшно разгневался и проклял его. Он так и не простил ему отречения от веры отцов и от своего народа. И они так и не увиделись больше. Хотя какая разница, кто во, что верит? Дедушка работал в наркомате связи и был арестован в тридцать седьмом году. Получил десять лет, год провёл на Колыме. Очень не любил вспоминать об этом. Потом перед войной его освободили и оправдали. Только в партии не восстановили. В сорок первом году он пошёл в ополчение. Провоевал три года. Был ранен, контужен, награждён двумя орденами. После войны его опять выгнали с работы, это было во время борьбы с космополитами. Моя мама тогда же переменила фамилию с Футерман, на Буткевич. Это фамилия моей бабушки. Она не меняла её в браке. Я очень любила своего дедушку. Он умер два года назад. Для меня это было большое горе. Я кстати внешне очень похожа на него. Это он настоял, что бы меня назвали Октябриной. Дедушка был удивительный человек. Представляешь он видел самого Ленина! А сейчас я думаю, может быть проклятие моего прадедушки упало и на меня? Как ты думаешь?

— Да она же очень одинока! — подумалось мне,- у неё и подружек то, наверное нет. Иначе она не влюбилась бы в этого урода. Который не колеблясь погубит и её и себя. А ради чего? Ради собственного бреда! А девчонка судя по всему она очень хорошая. Добрая, честная. Ничего Октябрина, постараемся помочь тебе. Чем сможем. Главное усмирить этого террориста!