Лика

В новой спальне было много солнца. Оно бесцеремонно заливало мягкий ворс ковра и сияло на позолоте лепнины, словно пытаясь убедить меня, что ад закончился. Но для меня этот свет был лишь прожектором в операционной.

Марта и еще одна горничная суетились вокруг, переодевая меня в тонкую ночную сорочку из нежнейшего батиста. Они касались меня так, словно я была сделана из подтаявшего льда. Я же, покорно поднимала руки, позволяя ткани скользить по телу, и краем глаза видела, как Марта быстро отвернулась, когда сорочка открыла вид на мои бедра. Она шмыгнула носом, подавляя всхлип.

Раздался негромкий стук, и в комнату вошел немолодой мужчина с тяжелым кожаным саквояжем. Доктор. Он выглядел подчеркнуто беспристрастным, но когда его взгляд упал на мою шею, он на долю секунды замешкался, прежде чем раскрыть сумку.

— Мисс Лика, деточка, это доктор, он поможет... — прошептала Марта и, не выдержав, выскочила из комнаты.

Я сидела на краю огромной кровати, вцепившись пальцами в край простыни. Мой план продолжал работать, но цена была физически ощутимой.

— Пожалуйста, не бойтесь, — голос врача был ровным, профессионально сухим. — Мне нужно осмотреть повреждения, чтобы обработать их.

Он подошел ближе, надел очки и начал осмотр. Его холодные пальцы коснулись моей скулы, которую я сама же разбила ударом, а затем он осторожно отвел ворот сорочки. Я заставила себя мелко задрожать и опустила голову, глядя в одну точку на полу.

— Глубокий подкожный кровоподтек на ключице, — тихо произнес он, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. — Гематомы на плечах... следы сильного сжатия.

Он взял мою руку и перевернул её ладонью вверх. На фоне его белой перчатки мои увечья выглядели особенно пугающе. Я видела, как он замер, рассматривая багровый укус на моей шее. Кожа вокруг него припухла, приняв нездоровый фиолетовый оттенок. Это было не просто пятно — это был четкий отпечаток зубов Демьяна, клеймо, которое кричало о его дикости громче любых слов.

— Здесь нужно будет наложить антисептическую повязку, — доктор достал склянку с какой-то мазью. — Будет немного щипать.

Когда он начал наносить прохладное лекарство на темные засосы вдоль моей груди и плеч, я невольно вздрогнула. Каждое касание — даже лечебное — напоминало о том, как эти следы здесь появились. Я видела, как старый врач хмурится, как тяжело и прерывисто он вздыхает. Он видел сотни травм, но здесь он видел результат целенаправленной, методичной жестокости.

— Вам больно здесь? — он мягко нажал на ребра, где расцветали полосы от пальцев Демьяна.

Я лишь кивнула, выжимая из себя скупую, тяжелую слезу. Я знала, что за дверью наверняка стоит Демьян. Или его мать. И мой безмолвный, надломленный вид сейчас был красноречивее любого крика.

Я чувствовала себя грязной, выставленной напоказ, но в этом и заключалась моя победа. Доктор записывал что-то в свой блокнот — доказательства моего ада, которые теперь невозможно будет скрыть ни деньгами, ни властью. И новый рычаг давления на это чудовище.

* * *

Две недели я жила в тишине восточного крыла. Это было странное, подвешенное состояние: меня лечили, относились как к самой дорогой фарфоровой вазе в коллекции. Марта приносила завтраки на серебре, доктор дважды в день менял повязки и втирал в мою кожу прохладные мази, пахнущие календулой и покоем.

Синяки на плечах пожелтели и почти сошли, оставив лишь небольшие напоминания, но багровый шрам от укуса на ключице упорно напоминал о себе зудом. Я почти не выходила из комнаты, репетируя перед зеркалом каждый жест. Моя покорность должна была стать абсолютной, звенящей — такой, которая сводит с ума сильнее любого сопротивления, чтобы ударить больнее.

Демьян не входил. Но я знала, что он здесь.

Каждую ночь, я слышала его шаги. Тяжелые, размеренные, властные. Он не крался, как провинившийся мальчишка. Он стоял за дверью как хозяин, который выжидает, пока его добыча залижет раны, чтобы снова заявить на неё права. Я видела тень его сапог в щели под дверью, чувствовала, как от него исходит не раскаяние, а густая, тяжелая энергия собственника. Он не извинялся своим молчанием — он давал мне время усвоить урок.

На пятнадцатое утро в комнату вошла Елизавета Дмитриевна. Она выглядела еще более суровой, чем в день приезда. Она присела в кресло напротив меня, долго рассматривая мою ключицу, где под тонкой тканью платья всё еще угадывался след зубов её сына.

— Тебе лучше, Лика? — голос её был сухим, но в нем проскальзывала болезненная нота.

Я медленно подняла на неё глаза. В них не было искр, только бездонная, выученная покорность.

— Да, — прошептала я, и мой голос слегка дрогнул, как у сорванной струны. — Синяки почти прошли. Доктор говорит, я здорова.

Я специально поправила воротник, открывая ей вид на розовый шрам.

— Демьян... он ждет, — продолжала я, опуская плечи. — Я слышу его за дверью каждую ночь... Елизавета Дмитриевна, я знаю, что я здесь никто. И я знаю, что он — хозяин этого дома. Но я боюсь, что когда эта дверь откроется, все может повториться.

Я не просила о защите. Я констатировала факт своего медленного умирания.

— Он не монстр, Лика, — мать Демьяна произнесла это так, будто пыталась убедить в этом саму себя. — Он просто... он не умеет по-другому. Он привык брать то, что хочет.

— И он взял, — я горько усмехнулась, глядя на свои руки. — Вы видели эти укусы? Это не страсть. Если вы уедете и оставите меня с ним один на один, он... Не потому что он злой... а потому что он не видит во мне человека. Только вещь, которую нужно подчинить.

Я знала что это не так, вещам не признаются в любви, не лечат и не заботятся как о самом дорогом. Их просто выбрасывают и покупают новые. Но знает ли Елизавета Дмитриевна про его чувства ко мне?

Она встала и подошла к окну. Молчала долго, и я видела, как напряжены её плечи. Наконец женщина повернулась.

— Я не могу забрать тебя отсюда, — жестко сказала она. — Он не отдаст. И я не стану разрушать его жизнь ради... — она запнулась, глядя на мой шрам. — Но я могу изменить правила игры. Если ты останешься, ты не будешь его рабой. Я поставлю ему условие.

— Какое? — я затаила дыхание.

— Это крыло, будет твоей территорией. Мои люди останутся здесь в качестве твоей личной охраны. Конечно он сможет прорваться силой, но захочет ли ещё больше усугублять ситуацию? Я вижу что ему стыдно. Демьян будет входить сюда только с твоего согласия.

Это был мой первый настоящий триумф. Я знала Демьяна: для такого человека, как он, необходимость просить была унизительнее любой казни.

* * *

Демьян

Я стоял в коридоре перед ее дверью, слушая тишину, которая казалась плотнее камня. В руке я сжимал ключ, который больше не имел власти над этим замком. Мать сделала свой ход — охрана у дверей, новые правила. Она думала, что наказывает меня, лишая доступа к Лике, но она не понимала главного: я сам наказал себя гораздо страшнее в ту ночь, когда увидел кровь на ее теле.

«Я надавил слишком сильно», — эта мысль жгла меня изнутри все эти две недели. Я ведь не хотел ломать её. В моем искаженном представлении о близости это был триумф, высшая точка обладания. Я думал, что забираю её себе целиком, а на деле — просто вытравил жизнь из её глаз.

Я помнил вкус её кожи, помнил, как в безумии вгрызался в её ключицу, желая оставить след, который никто не посмеет стереть. Но когда я увидел эти чернильные гематомы и рваный след от своих зубов, когда увидел, как она трясется от моего голоса... во мне что-то треснуло. Я не монстр, каким она меня теперь видит. Я просто мужчина, который любит так, что эта любовь превращается в удавку.

Коснулся пальцами холодной древесины двери. Там, за ней, она восстанавливалась. Марта докладывала, что синяки сошли, что она ест, что она... жива. Но я знал, что шрам останется. Мое личное клеймо. Розовый росчерк моей дикости, который она будет видеть в зеркале каждое утро.

Отпустить её? Эта мысль даже не задерживалась в моей голове. Никогда. Пусть она ненавидит меня, пусть прячется за спиной моей матери, пусть забаррикадируется в этом крыле — она останется моей. Я готов играть в её игры, готов ждать за дверью часами, готов терпеть унижение от собственной охраны. Я перестрою этот дом, я перестрою себя, если нужно, но я заставлю её снова смотреть на меня без этого парализующего ужаса.

Я ведь люблю её. По-своему, больно, неправильно, но люблю. И если ради того, чтобы она позволила мне просто войти и сесть в кресло в углу её комнаты, мне нужно стать «просителем» — я им стану. Но замок на этой двери — лишь временная преграда.

Я убрал руки в карманы и медленно пошел прочь по коридору. Мои шаги эхом отдавались в пустом пространстве. Завтра я пришлю ей цветы. Или книгу. Что угодно, лишь бы она знала: я не ушел. Я здесь. И я буду ждать столько, сколько потребуется, чтобы она сама повернула ключ в замке.

Когда Марта вынесла из комнаты охапку белых лилий и, пряча глаза, положила их на холодный пол коридора прямо к моим ногам, я не взорвался. Охрана, приставленная матерью, заметно напряглась, ожидая, что я сейчас разнесу эту дверь в щепки, вырву замок с мясом и заставлю Лику захлебнуться ароматом этих чертовых цветов. Раньше я бы так и сделал, но сейчас я лишь молча смотрел на раздавленные бутоны. Моя одержимость ею переросла стадию примитивной ярости; она стала чем-то более тонким, въедливым, похожим на неизлечимую болезнь, которая заставляет просчитывать каждый вдох своей жертвы.

Лика хотела чувствовать власть над моим гневом, и я решил дать ей эту иллюзию. Я понял, что мой прямой напор только укрепит её броню, поэтому сменил тактику на тихую, как яд, манипуляцию.

Я намеренно создал вокруг неё вакуум, погрузив в полный информационный голод. Запретил Марте даже упоминать моё имя, стер своё присутствие из её реальности, чтобы тишина начала пугать её сильнее, чем мои тяжелые шаги. Я перестал стоять под её дверью, хотя внутри меня всё выло от желания прижаться лбом к дереву и слушать её дыхание. Вместо этого я окружил её невидимой, безымянной заботой: лично проверял каждое блюдо в её меню и заказывал лучшие мази для её кожи, передавая их через доктора как его собственную инициативу. Я хотел, чтобы она исцелялась за мой счет, но не видела моей тени, заставляя её гадать, куда делся хищник и когда он нанесет следующий удар.

Эта вынужденная дистанция только подпитывала мою болезненную тягу. Я сидел в кабинете этажом ниже, глядя на отсвет её окна на траве, и чувствовал, как меня ломает от невозможности коснуться того самого розового шрама.

Две недели я жил как призрак в собственном доме, наблюдая за ней через экраны и слушая доклады Марты. Я видел, как Лика начала выходить из своей «цитадели», как она осторожно, словно пробуя лед на прочность, прогуливалась по коридорам восточного крыла и даже спускалась в сад. Моя одержимость требовала сорваться, преградить ей путь, вдохнуть запах её кожи, но я держался. Я приучал её к своей невидимости, к тому, что зверь ушел в чащу.

В тот вечер в поместье должен был приехать деловой партнер, один из немногих, кто обладал достаточным весом, чтобы я принимал его лично. Мы расположились в малой гостиной восточного крыла; я выбрал это место намеренно, желая быть ближе к её территории, даже если нас разделяли стены.

Максим Ольшанский в свои сорок пять был воплощением ядовитой элегантности: поджарый хищник с глазами цвета битого бутылочного стекла и сединой, которая лишь подчеркивала его породистую жестокость. Я знал о нем всё. Знал, как он душит конкурентов в портах, знал о его сыне Кирилле — циничном последыше, которого Максим муштровал как цепного пса, и знал о той выжженной пустоте, которую он прятал за своей желчной язвительностью

Его дочь. Мари. Кажется она исчезла, когда ей было всего три. Испарилась из охраняемого особняка средь бела дня. Максим тогда едва не выжег город до основания, вливая миллионы в ищеек и частные армии, но Мари словно стерли из реальности. Эта потеря превратила его из просто жесткого бизнесмена в желчного, язвительного циника, который мстил миру за свою слабость.

Мы сидели в малой гостиной, где тяжелый запах табака мешался с ароматом старой кожи и виски. Ольшанский откинулся на спинку кресла, и в его взгляде, холодном, как арктический лед, сквозило привычное превосходство.

— Твои логистические узлы в северном секторе, Демьян, начинают напоминать дырявое сито, — Максим прищурился, и уголок его губ дернулся в язвительной усмешке. — Ты слишком полагаешься на старые контракты. Мир изменился. Пока ты полируешь свою корону в этом особняке, я забираю подряды на терминалы. Твои акционеры нервничают, и, поверь, у меня хватит терпения дождаться, когда они сами принесут мне твои контрольные пакеты на блюдечке.

Я молча пригубил напиток, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Его манера вести дела через тонкие оскорбления всегда была его коронным приемом.

— Терпение — добродетель тех, кому больше нечего предложить рынку, Максим, — парировал я, не сводя с него глаз. — Ты ловок в перехвате крошек, но я строю фундамент. Терминалы останутся за мной, потому что порты не любят суеты, а ты слишком часто меняешь курс. Твоя фармацевтическая империя дает течи по швам из-за юридических исков, не советовал бы тебе соваться в большую воду, пока не залатаешь собственные дыры.

Мы ещё долго вели переговоры, обсуждая порты и права на них. Ольшанский собирался что-то сказать, его губы уже сложились для очередной ядовитой реплики, но внезапно он замер Его взгляд, направленный за мое плечо в сторону открытой арки коридора, стал неподвижным. Стакан в его руке дрогнул.

Я резко обернулся. В глубине коридора, на границе света и тени, я увидел Лику. Она замерла всего на секунду, её лицо было бледным пятном в полумраке, а глаза — огромными и лихорадочными. Подслушивала. Заметив мой взгляд, она мгновенно отпрянула и скрылась за поворотом, бесшумно, как призрак.

Тишина в гостиной стала звенящей. Ольшанский медленно поставил стакан на стол, его лицо превратилось в непроницаемую маску, но я видел, как побелели его костяшки.

— Кто это был, Демьян? — его голос прозвучал сухо, строго, без тени недавней насмешливости. В нём послышался металл, который он обычно приберегал для приговоров.

Я медленно повернулся к нему, выравнивая дыхание. Внутри меня всё пело от мрачного торжества: я видел, как эта случайная встреча выбила почву у него из-под ног, хотя он и пытался это скрыть.

— Это моя будущая жена, Максим, — ответил я, чеканя каждое слово. — Надеюсь, ты найдешь в себе силы поздравить меня, прежде чем мы вернемся к обсуждению портовых сборов.

— Что ж, поздравляю. Давно пора. — произнес конкурент, вернув себе привычную сталь в голосе. — Но пожалуй, на сегодня все, мне пора.

Ощепенинение настигло меня только тогда, когда Ольшанский ушел. Цвет глаз, разлет бровей, чистая как белый лист биография, которая показалась мне странной с самого начала...