Демьян

— Черт возьми, — выдохнул я, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот.

Ольшанский не просто «ушел». Он сбежал. Он увидел призрак в моем коридоре. Если Лика — его кровь, если она та самая украденная дочь, о которой в кругах Ольшанских запрещено даже упоминать, то я держу в руках не просто женщину. Я держу детонатор, способный разнести всю его империю к чертям.

Я медленно поставил стакан на стол и направился в сторону коридора, где только что исчезла Лика. Мои шаги были тяжелыми, уверенными. Я больше не был «просителем». Внутри меня проснулся охотник, который почуял след крупной дичи.

Она подслушивала. Она видела его.

Я дошел до её двери в восточном крыле и, не раздумывая, толкнул её. Охрана матери хотела преградить мне путь, но один мой взгляд заставил их отступить. Это был мой дом, и это была моя женщина.

Лика стояла у окна, обхватив себя руками. Она даже не обернулась, когда я вошел, но я видел, как вздрогнули её плечи.

Я подошел к ней вплотную, чувствуя, как от неё исходит волна почти осязаемого электричества. Я взял её за локоть и развернул к себе, заставляя смотреть прямо в глаза.

Я видел, как её зрачки расширились, а на бледных щеках проступил лихорадочный румянец. Если она — Ольшанская, то наша игра только что превратилась в войну на уничтожение, где пленных не берут.

Сжимая её локоть, чувствовал, как бешено колотится пульс под моей ладонью. Лика смотрела на меня с тем самым выражением потерянности, которое всегда выбивало у меня почву из-под ног. В её глазах — только страх и непонимание того, почему я сорвался с цепей после месяца молчания.

— Демьян, ты делаешь мне больно... — прошептала она, пытаясь отстраниться. — Я просто хотела... я услышала чужой голос и...

Я медленно разжал пальцы. В голове вихрем неслись факты: украденная в трехлетнем возрасте дочь Ольшанского, легенда об автокатастрофе, бабка, которая на самом деле была лишь надзирателем в её личной тюрьме. Лика не знала. Она искренне верила в свою «маленькую» трагедию, не подозревая, что является наследницей империи, за которую я готов был грызть глотки.

Если Максим поймет, что это его дочь, он заберет её. Вырвет из моих рук, используя все ресурсы своей семьи. А я... я не мог этого допустить. Теперь она была для меня не просто женщиной, а украденным сокровищем, которое я нашел первым.

— Это был просто деловой партнер, Лика, — мой голос стал обманчиво мягким, я притянул её к себе, накрывая ладонью розовый шрам, словно запечатывая свою собственность. — Он обознался. У него... была потеря в семье, и ты напомнила ему о ней. Больше ничего.

Я лгал ей, глядя прямо в её голубые, «ольшанские» глаза, и меня накрыла волна безумной, острой нежности вперемешку с азартом. Она не знала. Она даже не догадывалась, чье имя должна носить по праву рождения. И я не собирался ей об этом говорить. Пока что она была только моей, и это знание пьянило сильнее любого виски.

Я не мог больше сдерживаться. Весь этот месяц воздержания, всё это напряжение переговоров выплеснулось в один рывок. Я впился в её губы страстным, почти яростным поцелуем, заставляя её застонать мне в рот. Я целовал так, будто запечатлевал на ней новую печать, перекрывая любую чужую кровь своей волей.

Она уперлась ладонями в мою грудь. Это не была игривая попытка отстраниться — Лика толкала меня с неожиданной, отчаянной силой. Её губы, только что бывшие в моей власти, сжались в узкую линию, а в глазах, которые я только что считал своими, вспыхнул колючий, холодный протест.

Я отстранился на дюйм, не выпуская её плеч, тяжело дыша ей в лицо. Моя одержимость требовала подчинения, но её сопротивление ударило по мне как ледяной душ.

Она вырвалась из моих рук и отступила к окну, тяжело дыша. Её пальцы инстинктивно взлетели к ключице, прикрывая шрам, словно этот жест был её единственным щитом от моего безумия.

— Не выходи больше, когда у меня гости, — я почти приказал. — Ты слишком впечатлительна. Тебе нужно больше отдыхать.

Лика стояла у окна, и в этот момент она была до боли похожа на ту, чью кровь носила. Мой приказ не выходить прозвучал грубо, почти как рык зверя, пытающегося спрятать свою добычу в самую глубокую нору.

Она молчала несколько секунд, переводя дыхание, а затем её взгляд вдруг потух. Словно по щелчку, та дерзкая женщина, что секунду назад толкала меня в грудь, исчезла, и она снова превратилась в ту самую «стеклянную куклу», которую я так старательно лечил этот месяц.

— Демьян... — её голос был едва слышным, надтреснутым. — Я больше не могу. Я устала сидеть в четырех стенах...

Она сделала робкий шаг ко мне, не поднимая глаз, и я замер, ловя каждое её движение.

— Пожалуйста... выпусти меня в город. Всего на час. Я хочу просто пройтись, увидеть людей, вдохнуть другой воздух.

Внутри меня всё запротестовало. Выпустить её сейчас, когда Ольшанский мог что-то понять? Это было безумием. Но Лика впервые о чем-то просила, смотрела на меня с мольбой, которая била в самое слабое место. Я понял: это мой шанс. Мой шанс получить её добровольное внимание, а не вырывать его силой.

— Хорошо, — выдохнул я, чувствуя, как сдаюсь под её взглядом. — Час. С тобой поедет машина сопровождения и трое моих лучших людей. Они не отойдут от тебя ни на шаг.

Я подошел к ней вплотную, чувствуя, как в груди разгорается пожар.

— Но у этого есть цена, Лика. Заслужи одобрение. Поцелуй меня. Сейчас. И если мне понравится твоя искренность — завтра утром, отпущу тебя в город.

Я замер, наслаждаясь моментом её колебания. Лика медленно подняла голову. В её глазах промелькнула тень борьбы, но она знала правила игры. Она приподнялась на цыпочки, её ладони осторожно легли мне на плечи — без силы, без протеста. Её губы, мягкие и прохладные, коснулись моих. Это был не тот яростный захват, что минуту назад, а нежный, почти невесомый поцелуй, от которого у меня перехватило дыхание.

Она отстранилась, глядя на меня снизу вверх с той самой «покорностью», в которую я так отчаянно хотел верить.

— Хорошо — хрипло бросил я, не в силах скрыть дрожь в голосе. — Завтра в 9, машина будет тебя ждать у входа.

Я развернулся и вышел, чувствуя вкус её губ на своих. Я знал, что совершаю ошибку, выпуская её, но эта мимолетная близость стоила любого риска.

* * *

Лика

Эти две недели превратились в изысканную пытку тишиной. Демьян исчез так полно и бесповоротно, будто его никогда и не было, но я кожей чувствовала: он здесь. Его незримое присутствие заполнило каждую щель в паркете, каждый угол моих комнат, превратившись в невидимый, давящий туман.

Марта входила ко мне тенью. Она расставляла завтраки, меняла белье, приносила книги, но на любой мой вопрос о Нём лишь испуганно качала голвой и плотно сжимала губы. Его имя стало табу, стертым словом, которое висело в воздухе, но не произносилось вслух. Я осталась один на один со своим отражением.

Я начала выходить из спальни. Сначала осторожно, ожидая, что из тени коридора вырвется его рука и потянет меня обратно. Но коридоры были пусты. Только едва уловимый щелчок камер в углах потолка выдавал его. Демьян смотрит. Я знала: он сидит там, в темноте своих кабинетов, и препарирует каждый мой шаг. Он смотрел, как я перелистываю страницы, как замираю у окна, как поправляю воротник платья, пытаясь скрыть следы его безумия. Этот информационный вакуум сводил меня с ума сильнее, чем его крики.

Я гуляла по саду, и охрана следовала за мной безмолвными изваяниями. Я специально подолгу смотрела на его закрытые окна, словно вызывая его на бой, провоцируя выйти из этой тени. Я чувствовала себя зверем, которому открыли клетку, но не сняли цепь — она просто стала длиннее, уходя куда-то в темноту, где её крепко сжимал ОН.

Елизавета Дмитриевна стала моей единственной связью с реальностью. Она заходила ко мне почти каждый день, обычно в тот час, когда предвечернее солнце окрашивало стены моей «золотой клетки» в багровые тона. Мы подолгу сидели в креслах у окна, и эти часы стали для меня уроками выживания.

Поначалу она просто наблюдала за мной, изучая каждое моё движение, каждый взгляд, брошенный на закрытую дверь. Но постепенно её сухой, властный тон сменился чем-то похожим на горькое доверие. Она рассказывала мне о доме, о порядках, но чаще всего — о Демьяне. Через её слова я начала видеть не просто монстра, а человека, чей хребет ломали с самого детства.

— Ты думаешь, он сам выбрал этот путь? — тихо спросила она однажды, глядя на свои руки. — Его отец, не знал жалости. Он запирал Демьяна в темной башне за малейшую «слабость», за слезу или просьбу. Он избивал его до тех пор, пока мальчик не переставал издавать звуки.

Я слушала её, затаив дыхание, и перед моими глазами вставали жуткие картины: маленький мальчик, у которого на глазах отец убивал всё, что тот смел полюбить.

— Борис уничтожил его няню, просто потому что Демьян к ней привязался. Он застрелил его любимую собаку на глазах у десятилетнего ребенка, чтобы «закалить характер», — Елизавета Дмитриевна закрыла глаза, и я увидела, как дрогнули её ресницы. — Я пробиралась к нему по ночам, когда муж засыпал. Я обнимала его в темноте, зажимала ему рот, чтобы Николай не услышал его всхлипов, и шептала, что в мире есть не только боль. Я пыталась привить ему хоть каплю нежности, пока его отец вбивал в него ярость и потребность в тотальном контроле.

Эти беседы открыли мне страшную истину: Демьян не просто подражал отцу, он был его искалеченным продолжением. Его одержимость мной была единственным способом, который он знал, чтобы удержать то, что ему дорого. Он боялся потерять меня так же, как терял всё в детстве, и этот страх превращал его в зверя.

К концу второй недели я поняла, что эта свобода — самая изощренная форма контроля. Он лишил меня почвы под ногами, заставив саму искать его тень, саму гадать, что он замышляет. И когда этот человек, Максим, появился в гостиной, я не выдержала. Мне нужно было увидеть живого человека, услышать голос, который не был частью этого выверенного заговора молчания.

Теперь, когда Демьян снова ворвался в мою комнату, принося с собой запах грозы и своей безумной ревности, я ощутила почти облегчение. Игра в прятки закончилась. Я снова надела маску «куклы», прося о выходе в город, потому что знала: он изголодался по моей покорности так же сильно, как я — по глотку воздуха вне этих стен.

Я подошла к нему, чувствуя, как внутри всё сжимается. Мои ладони легли на его плечи — я чувствовала под пальцами жесткую ткань его дорогого пиджака. Я приподнялась на цыпочки, закрыв глаза, чтобы не видеть этого хищного блеска в его зрачках. Мой поцелуй был легким, почти невесомым — я отдавала ему эту крошечную победу, чтобы получить свой час свободы.

Утро встретило меня колким холодом, пробиравшимся сквозь щели старых оконных рам. Зима уже дышала в затылок, и серое небо над поместьем обещало скорый снег. Я оделась тепло и просто: мягкий кашемировый свитер цвета слоновой кости, плотные брюки и пальто, которое не сковывало движений, а так же тонкий платок, на случай, если представится возможность сбежать. Как раз им я спрячу вои золотые волосы, которые нарочно оставила распущенными — они тяжелой волной падали на плечи, щекоча кожу и являясь главной моей приметой.

Ровно в девять я вышла к парадному входу. Черный бронированный внедорожник уже ждал, извергая клубы пара из выхлопной трубы.

— Садитесь, Лика Аркадьевна, — сухо бросил один из охранников, придерживая дверь.

Я скользнула на заднее сиденье. На переднем застыли двое — массивные, с короткими стрижками и каменными лицами. Они не смотрели на меня, но я видела в зеркале заднего вида, как их взгляды постоянно сканируют пространство. Стоило нам тронуться и выехать за ворота, как в хвост пристроилась еще одна идентичная черная машина. Мой «почетный караул». Мой конвой.

Дорога в город казалась бесконечной. Я смотрела в окно на голые скелеты деревьев, мелькавшие вдоль трассы, и чувствовала, как внутри всё дрожит от предвкушения. В кармане пальто я сжимала кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Я знала, что в этой машине, забитой датчиками, Демьян невидимо сидит рядом со мной. Его присутствие было в каждом щелчке рации, в каждом повороте руля этих наемников.

Торговый центр встретил нас искусственным теплом, блеском витрин и навязчивой музыкой. Я шла по широким коридорам, чувствуя за спиной тяжелую поступь троих охранников. Они держались на идеальном расстоянии — достаточно близко, чтобы перехватить меня за секунду, и достаточно далеко, чтобы обыватели принимали их просто за свиту богатой дамочки.

Я заходила в бутики, лениво перебирала вешалки с шелком и кружевом, но ничего не покупала. Мой взгляд скользил по вещам, не задерживаясь. Мне не нужны были их платья. Я мечтала только об одном — найти ту самую «слепую зону», тот единственный поворот или служебный вход, где эти громилы на мгновение потеряют меня из виду.

Каждый мой шаг был просчитан. Я ловила свое отражение в витринах: бледная, с лихорадочным блеском в глазах, я выглядела как птица, которая ищет щель в прутьях клетки. Я знала, что мой «час свободы» тает с каждой минутой, и эта мысль заставляла меня действовать смелее.

Проходя мимо отдела парфюмерии, я внезапно свернула в сторону дамских комнат, расположенных в дальнем конце длинного коридора. Охранники переглянулись, ускоряя шаг.

— Мы подождем здесь, — коротко бросил старший, вставая у входа в туалет.

Я зашла внутрь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В туалете было пусто и пахло хлоркой. Я подошла к зеркалу, поправила волосы, и вдруг заметила в самом углу, за кабинками, приоткрытую дверь для персонала.

«Сейчас или никогда», — пронеслось в голове.

Я метнулась к служебной двери, сердце колотилось в горле, заглушая шум торгового центра. Дрожащими руками я вытянула из рукава платок и туго повязала его на голову, пряча под воротник пальто свои золотые пряди. Рывок — и я в холодном, пахнущем сыростью и бетоном коридоре.

Я бежала, не оглядываясь, пока не вылетела через тяжелую стальную дверь на задний двор, в узкий переулок между серыми стенами складов. Воздух здесь был колючим и горьким от выхлопных газов. Я рванулась вперед, в сторону дороги, и со всего размаху врезалась в чью-то широкую грудь.

— Простите, я… — слова застряли в легких.

Мужчина, преградивший мне путь, не отступил ни на шаг. Он был высок, в черном пальто из дорогой шерсти, которое казалось слишком изысканным для этого грязного закоулка. Я подняла взгляд и замерла. На меня смотрело лицо, которое я словно видела в зеркале всю свою жизнь: та же пугающая бледность кожи, те же очертания скул. Но его волосы, такие же золотистые, как мои, контрастировали с глазами — бездонными, черными, как два провала в бездну.

Он смотрел на меня так, будто я была воскресшим покойником. Его взгляд обжег моё лицо, скользнул по фигуре и остановился на косынке. Одним резким, властным движением он сорвал её с моей головы. Волосы рассыпались по плечам, и мужчина судорожно выдохнул, его челюсти сжались.

— Мари? — голос его прозвучал как приговор, низко и хрипло. — Господи...

Я попыталась отпрянуть, инстинктивный страх перед незнакомцем пересилил любопытство.

— Пустите! Кто вы? Я не знаю вас!

Но он не собирался слушать. В его черных глазах вспыхнуло нечто такое, перед чем меркла даже ярость Демьяна — это была фанатичная, жуткая решимость. Он не произнес больше ни слова. Легко, словно я ничего не весила, он подхватил меня под талию и перебросил через плечо.

— Пусти! Помогите! — я отчаянно забарабанила кулаками по его спине, но он лишь крепче перехватил мои ноги, направляясь к припаркованному в тени белому внедорожника.

Он рывком открыл заднюю дверь, буквально забросил меня на сиденье и, не давая опомниться, заблокировал замки. Через секунду мужчина уже был за рулем. Мотор взревел, и машина сорвалась с места, вылетая из переулка как раз в тот момент, когда из служебного входа выбежали охранники Демьяна.

Я прижалась к стеклу, видя, как их фигуры стремительно уменьшаются. Я сбежала. Но вместо свободы я оказалась в машине с человеком, чей взгляд обещал мне тайны, к которым я не была готова.

— Кто ты? — выдохнула я, глядя в зеркало заднего вида на его напряженное лицо.

Мужчина лишь сильнее сжал руль, его черные глаза не отрывались от дороги.

— Твоя единственная надежда, сестренка. И единственный, кто заставит Ольшанских вспомнить, что такое кровная месть.

Машина летела по второстепенным дорогам, подпрыгивая на ухабах, а в салоне стоял густой запах дорогого табака и адреналина. Мужчина вцепился в руль так, что кожа на его перчатках жалобно заскрипела, а его черные глаза то и дело прыгали на зеркало заднего вида, сканируя дорогу.

— Что?! Какого мать его хрена?! — мой крик перекрыл рев мотора. Я вцепилась в дверную ручку, едва не выламывая её. — Почему все вдруг решили, что меня можно таскать по машинам и везти, куда им вздумается?! Один запирает, другой через плечо кидает! Ты кто, черт возьми, такой?! Какая, к черту, «сестренка»?!

Я больше не собиралась играть в «стеклянную куклу». Образ жертвы слетел с меня, как шелуха, обнажая концентрированную ярость. Я сверлила его профиль взглядом, готовая вцепиться ему в лицо, если он не затормозит.

Александр на мгновение опешил. Он мельком глянул на меня, и в его черных глазах удивление быстро сменилось диким, почти восторженным узнаванием. Его золотистые волосы растрепались, а светлая кожа казалась еще бледнее на фоне темного салона.

— Блять... — он вдруг коротко, лающе рассмеялся, ударив ладонью по рулю. — Ну точно! Ольшанская порода. Видишь, как запела? А то, «простите-извините»... Я уж грешным делом подумал, что тебе лоботомию сделали.

Он прибавил газу, уходя на объездную дорогу.

— Слушай сюда, Мари! — он орал, перекрывая шум ветра. — Я Александр. Твой родной брат, который последние девятнадцать лет только и делал, что искал твою задницу по всем притонам и элитным поселкам. И вот ты здесь. В пальто, которое стоит как почка, и с глазами, в которых ужаса больше, чем в фильмах Хичкока.

— У меня нет брата! — я сорвалась на визг. — У меня была бабка, а родители погибли в аварии! А ещё, меня зовут Лика, а не Мари. Останови машину, придурок!

— Блять , — он вдруг ударил ладонью по рулю. Звук был как выстрел. — Лика. Какая нахуй Лика? Тебя Марией назвали в честь бабки, которая полгорода в страхе держала. А «Лика» — это кличка, которую тебе эти твари придумали, чтобы след запутать. "Бабка" твоя была старой сукой на зарплате у похитителей! Твои родители — Максим и Елена Ольшанские. Тебя украли в три года прямо из песочницы, пока нянька курила за углом. Я тогда чуть не вскрылся от вины, Мари! Я должен был следить за тобой!

Он на секунду оторвал руку от руля и осторожно, почти невесомо, заправил мне прядь волос за ухо. В этом жесте было столько неуклюжей нежности, что у меня перехватило дыхание.

— Слушай меня, мелкая. Я знаю, что ты ни черта не можешь помнить. И знаю, что этот мудак Демьян тебя запер. Но теперь — баста. Ты дома. У Ольшанских длинные руки, и если этот влюбленный маньяк сунется сюда, я ему его порты в одно место засуну. Не дрейфь. Сейчас доедем, там нас встретят. Поешь, поспишь. А завтра будем решать, как нам разнести эту империю к едрене фене. Поняла, Мари?

— Лика, — упрямо повторила я, хотя внутри что-то предательски отозвалось на его заботу.

— Поговори мне еще, — хмыкнул он, прибавляя газу. — Для меня ты всегда будешь мелкой Мари, которая вечно воровала мои конфеты и ревела из-за разбитых коленок. Сиди тихо, горе луковое.

Машина продолжала нестись по шоссе, а я, немного остыв от первого взрыва ярости, во все глаза разглядывала своего внезапного «спасителя». Сходство было пугающим — те же черты, та же порода, только в мужском, более грубом исполнении.

— Допустим, я тебе верю, — я скрестила руки на груди, пытаясь унять дрожь в коленях. — Но ответь мне: какого черта ты караулил именно у той двери? Откуда ты узнал, что я выберу служебный выход, а не парадный? И вообще... как вы узнали, что я сегодня буду в этом торговом центре? Демьян параноик, он до последней секунды не говорил, куда меня повезут.

Александр коротко хохотнул, не отрывая взгляда от зеркала заднего вида.

— Мелкая, ты нас недооцениваешь. Демьян, конечно, крутой перец, но его безопасность дырявая, как решето, если знать, куда совать пальцы. Как только наш с тобой отец — увидел твое лицо в коридоре этого склепа, он чуть инфаркт не схватил. Вышел оттуда и сразу позвонил мне. Сказал: «Саш, я видел призрак Мари».

Он резко крутанул руль, уходя на лесную дорогу, и на мгновение взглянул на меня со смесью гордости и азарта.

— Мы поставили «жучок» на машину сопровождения еще на парковке поместья. Мои ребята пасли тебя от самых ворот. А служебный вход... — он снова усмехнулся, обнажив зубы. — Мои люди следили за вами в торговом центре и сторожили все выходы, рассчитывая выкрасть тебя у из под носа охраны.

Александр на секунду замолчал, и его лицо снова стало серьезным, почти мрачным.

— Демьян думал, что спрятал тебя. Но Ольшанские своих не теряют дважды. Мы ждали момента, когда он даст слабину и выпустит тебя погулять. И ты молодец, не подкачала — рванула именно туда, где я тебя ждал.

Он снова прибавил газу, и ветки деревьев за окном слились в сплошную зеленую стену.

— Сейчас доедем до нашего «гнезда», там отец. Он, блять, за эти пятнадцать лет постарел на целую вечность, пока тебя искал. Постарайся его не сильно пугать своим «Я — Лика», ладно? Для него ты — всё, что осталось от его сердца.

Я прикусила губу, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Значит, Демьян проиграл? Его контроль, его камеры, его охрана — всё посыпалось из-за одного случайного взгляда?