Демьян

Я сделал затяжку, позволяя горькому дыму заполнить легкие, и прикрыл глаза. В тишине кабинета до сих пор эхом отдавался её последний, надрывный стон.

Лика. Моя Лика.

Я всё еще чувствовал пальцами, как бешено колотился её пульс под моей ладонью, когда я прижимал её к постели до четких отметин на коже. Это было необходимо. Она так отчаянно цеплялась за свою иллюзорную свободу, за свое детское «нет», что мне пришлось выжечь это из неё. Слой за слоем, пока не осталась лишь оголенная суть — её страх, её дрожь и её полная зависимость от каждого моего движения.

Я посмотрел на свои руки. На костяшках пальцев еще алел след — то ли от её зубов, то ли от того, как сильно я сжимал её запястья, пока трахал малышку. Мне не было жаль. Жалость — это для слабых, для тех, кто боится брать то, что принадлежит им по праву. А Лика принадлежала мне ещё до того, как я забрал её. Она просто этого не понимала.

«Я твоя…» — эти слова, выдавленные из неё вместе с рыданиями, были слаще любого признания в любви. Любовь переменчива, она вянет от скуки и быта. Но покорность, замешанная на таком глубоком страхе и физическом потрясении, — это фундамент, который не разрушить.

Я знал, что сейчас она лежит в темноте, глядя в пустоту, и её тело всё еще помнит каждый мой толчок. Она ненавидит меня? Пусть. Ненависть — это тоже страсть, это тоже связь. Главное, что теперь она знает: бороться бесполезно. Я буду её мужем, её защитником и её личным кошмаром. Я создам для неё золотую клетку, в которой она со временем забудет, как дышать без моего разрешения.

Я усмехнулся, стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу. Она думает, что худшее позади. Наивная девочка. Это была лишь прелюдия. Я только начал перекраивать её под себя, и мне чертовски нравилось то, что получается из-под моих рук.

Встать и пойти к ней? Снова вдохнуть запах её отчаяния и соленой кожи?

Прошло пару часов, я смотрел на догорающую сигарету, но видел не серый пепел, а потёртый паркетный пол. Запах дорогого табака в кабинете вдруг вытеснился удушливым, кислым запахом сырости и старого дерева.

В груди кольнуло — старая, почти забытая фантомная боль в ребрах.

Лика сейчас там. В той самой комнате. В той же самой «башне» в западном крыле поместья, где когда-то замирало мое собственное сердце. Отец называл это «воспитанием духа», а я называл это адом. Я помню тяжелые шаги на лестнице — ритмичные, неумолимые, от которых кровь стыла в жилах. Он входил, и в комнате не оставалось воздуха, только его воля. Только его требования.

«Склонись, Демьян. Подчинись, или я выбью из тебя это упрямство вместе с костями».

Я закрыл глаза и на мгновение снова оказался там — маленьким, дрожащим мальчишкой, забившимся в самый угол, между стеной и огромным, дубовым книжным шкафом. Темнота была моим единственным союзником. Я помню, как сжимал в руке обломок старого ножа, украденного с кухни, и с остервенением, до хруста в суставах, царапал стенку шкафа. Раз полоска. Два полоска. Пять. Десять.

Этот звук — скрежет металла по дереву — был моим единственным способом не сойти с ума, не закричать, когда отец в очередной раз запирал дверь на засов, оставляя меня в темноте на сутки за «недостаточно почтительный взгляд». Каждая царапина была моим беззвучным криком, моим способом заземлиться, почувствовать, что я еще существую, что я еще не растворился в этой черноте и боли.

Я открыл глаза и резко выдохнул. Теперь я — это он. Я — тот самый монстр, который запирает и требует подчинения. Я вошёл в неё так же беспощадно, как отец входил в мою комнату. Я подавил её волю так же, как он ломал мою.

Чудовищная ирония: я так сильно ненавидел его методы, что в итоге сделал их своим единственным языком любви. Я запер Лику в той же башне, где сам когда-то сходил с ума от одиночества. Я хотел, чтобы она принадлежала мне, но всё, что я сделал — это воспроизвел сценарий собственного кошмара.

Интересно, ищет ли она способ спастись от меня так же, как я искал спасения от него?

Я почувствовал, как во мне закипает ярость, смешанная с тошнотворным чувством узнавания. Я не хотел быть похожим на него. Но Лика… она была так прекрасна в своем непокорстве, что у меня не было другого пути, кроме как приручить её единственным способом, который я знал. Через слом. Через силу. Через темноту.

Я поднялся с кресла. Ноги сами понесли меня к выходу. Мне нужно было увидеть её. Не как хозяину, не как жениху, а как человеку, который сам до сих пор заперт в той комнате и царапает стены.

* * *

Лика

Часы в пустой спальне тикали с оглушительной, издевательской четкостью, отсчитывая минуты моего позора. Прошло два часа, а может, и вечность. Я всё еще лежала на смятых простынях, которые до сих пор хранили тепло тела и запах его торжества.

— Сука, сука, СУКА!!! Никто не смеет так со мной обращаться! — мой шепот сорвался на сиплый, лающий хрип, — ТВАРЬ!!!

Я зажмурилась, но темнота не принесла облегчения — перед глазами, как в замедленной съемке, прокручивались кадры моего личного ада. Я видела его лицо, искаженное жестким, собственническим экстазом. Помнила, как его пальцы, словно стальные обручи, переплелись с моими, вминая мои ладони в подушку, лишая малейшего шанса на защиту, пока он брал меня, так яростно и жестоко.

Я до сих пор чувствовала тот первый, беспощадный толчок, который выбил из меня дух. Это было не физическое действие — это было вторжение в самую суть. Он не спрашивал, не ласкал, он просто взял то, что считал своим по праву сильного. Каждый его выпад, тяжелый и ритмичный, как удар молота, впечатывал меня в кровать, стирая грани личности — как он думал. Я помнила, как захлебывалась собственным вскриком, когда он заставлял меня выгибаться под ним, превращая моё тело в натянутую, дрожащую струну.

— Ненавижу… — я рывком села, сдирая с себя одеяло, которое казалось мне сейчас грязным саваном.

Я начала неистово, до крови, царапать кожу на своих бедрах и животе. Там, где еще горели невидимые отпечатки его ладоней. Я хотела содрать с себя тот слой плоти, к которой он прикасался. Мои ногти впивались в мягкую кожу, оставляя багровые борозды, но физическая боль была спасением — она заглушала ту тошнотворную, ядовитую память о том, как моё тело предательски отзывалось на его грубость.

Меня колотило. Отчаяние вперемешку с безумной, ледяной яростью затапливало сознание. Он думает, что я теперь его покорная тень? Что после того, как он вколотил в меня осознание своей власти, я приду к нему за утешением?

Мой взгляд упал на темную нишу между стеной и массивным книжным шкафом. Я вспомнила те странные, рваные борозды на дереве, которые заметила днем. Демьян тогда даже не взглянул в ту сторону — но я видела, как напряглась его челюсть.

«Башня… Угол… Полное подчинение…» — а что если...?

Я медленно, словно во сне, сползла на пол. Колени подкашивались, всё нутро ныло от его «любви», но я заставила себя проползти эти несколько метров. Холодный паркет обжигал кожу, но мне было плевать.

— Хочет жертву? — ядовитая, безумная улыбка тронула мои искусанные губы. — Он её получит...

###

Демьян

Я подавил в себе судорожный вздох и толкнул тяжелую дубовую дверь. Она поддалась с тихим, маслянистым щелчком, который в гробовой тишине западного крыла прозвучал как взведенный курок.

В спальне было темно. Шторы не задернуты, и бледный лунный свет ложился на измятый шелк простыней косыми, мертвенными полосами. Кровать была пуста.

Мой взгляд метнулся по комнате, пока не замер в самом дальнем, душном углу, где массивная стенка шкафа была отставлена от стены. Там, в узком пространстве, окутанная тенью, сидела Лика.

Она не лежала, не рыдала в подушку, как я себе представлял. Она сжалась в комок, подтянув колени к самому подбородку, и казалась такой маленькой, что сердце на мгновение пропустило удар. Её плечи мелко подрагивали, но она не издавала ни звука.

Я сделал шаг вперед, и половица под моим весом предательски скрипнула. Лика вздрогнула всем телом, но не подняла головы. Она продолжала делать что-то правой рукой, методично и сосредоточенно.

Я подошел ближе, чувствуя, как внутри всё леденеет от жуткого, потустороннего дежавю. Из-под её пальцев доносился едва слышный, сухой скрежет.

Она не видела меня. Она смотрела в пустоту перед собой, а её тонкие, изломанные ногти с яростным упорством впивались в лакированное дерево шкафа. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. На дорогой поверхности уже отчетливо белели рваные борозды — свежие шрамы на теле моей «башни».

Я опустился на колени прямо на холодный пол, в нескольких шагах от неё, чувствуя, как внутри меня что-то рушится. Я смотрел на её израненные пальцы и понимал: я принес в её жизнь ту же тьму, от которой бежал сам, и теперь эта тьма поглотила её целиком.

Я закрыл лицо руками, и впервые за десятилетия почувствовал, как к горлу подступает горький, удушливый ком. Я выиграл эту битву, но...

Она сидела в моем углу. В моей башне. И я был тем, кто запер дверь.

* * *

Лика

Я забилась в самый угол, между стеной и шкафом. Подтянула колени к подбородку, обхватила себя руками, сжимаясь в ничтожный, дрожащий комок человеческого горя. Я выглядела так, будто мой разум окончательно покинул это изломанное тело.

Я подняла правую руку. Мои пальцы, на кончиках которых еще алела моя собственная кровь, легли точно в те старые, глубокие шрамы на дереве.

Скрежет.

Тихий, режущий нервы звук разорвал тишину комнаты. Я начала царапать дерево — монотонно, ритмично, с пугающей сосредоточенностью безумца.

Скрежет. Скрежет. Скрежет.

Я знала, что он придет. Я надеялась что попаду в самую большую точку его сознания. И если придется сидеть сутки, то так тому и быть. Никто не смеет обращаться со мной как с вещью! Никто не смеет ломать мою волю! Я вкладывала в каждый рывок ногтей всю свою боль от его толчков, всё унижение его «завоевания».

Он пришел быстро. Дерь приоткрылась. Полоса света отсекла мой угол от остального мира. Я не подняла глаз. Я лишь продолжала сдирать лак, чувствуя, как за моей спиной замерло его тяжелое, прерывистое дыхание. Я продолжала скрести дерево, чувствуя, как под ногтями пульсирует живая боль, пока тишина за спиной не стала оглушительной. Медленно, преодолевая сопротивление собственного онемевшего тела, я повернула голову.

Демьян не стоял надо мной в позе победителя. Он сидел на коленях в нескольких шагах, прямо на холодном паркете. Его плечи, еще недавно казавшиеся незыблемой скалой, поникли, а в глазах, всегда полных ледяной уверенности, застыл такой первобытный, обнаженный ужас, что у меня на мгновение остановилось сердце. Он смотрел не на меня — он смотрел в ту черную дыру своего прошлого, которую я только что расковыряла своими ногтями.

Я замерла, глядя в его искаженное лицо. Гнев, часами выжигавший меня изнутри, вдруг сменился чем-то невыносимо горьким. Из моих глаз снова потекли слезы — тихие, тяжелые, полные не ненависти, а того самого отчаяния, которое мы теперь делили на двоих. Я видела, как у него перехватило дыхание. Он смотрел на мои мокрые щеки так, словно каждая слеза была пулей, выпущенной ему прямо в грудь.

— Прости… — этот звук, едва похожий на его голос, утонул в пустоте комнаты.

Он резко поднялся, словно очнувшись от кошмара, и в два шага преодолел расстояние между нами. Его руки, еще недавно причинявшие мне боль, теперь подхватили меня с пугающей осторожностью. Он поднял меня, как хрупкую стеклянную куклу, прижимая к своей груди, и я почувствовала, как бешено и неровно колотится его сердце.

Демьян донес меня до двери и рывком распахнул её.

— Сюда, быстро! — его рык, полный ярости и скрытой боли, разнесся по лестнице, заставляя застыть случайную прислугу внизу. — Убраться в комнате! Поменять всё белье! Немедленно!

Он не ждал ответа. Он понес меня в ванную, где свет был мягким и теплым. Бережно, словно боясь, что я рассыплюсь от малейшего прикосновения, он опустил меня в воду. Его ладони, дрожащие, но властные, касались моей кожи с такой лаской, от которой хотелось закричать громче, чем от его ударов. Он сам, своими руками, смывал с меня следы своего безумия, бережно омывая каждое плечо, каждую ссадину, словно пытался исцелить не только моё тело, но и свою изуродованную душу.

Когда всё закончилось, он завернул меня в мягкое полотенце и вынес обратно. В спальне уже пахло свежестью и лавандой, на кровати сиял девственно чистый шелк.

Он уложил меня на кровать и сам лег рядом, не пытаясь доминировать или брать. Он просто притянул меня к себе, накрывая своим телом, как щитом, и уткнулся лицом в мои мокрые волосы.

— Спи, — выдохнул он мне в затылок, и я чувствовала, как его руки крепко, но бережно сжимаются вокруг меня. — Теперь ты в безопасности. Даже от меня.

Я закрыла глаза, слушая его тяжелое дыхание, и понимала, что эта ночь навсегда изменила нас обоих. Может я не смогу выбраться из этой башни, но теперь мы хотя бы будем в ней вместе.

Я проснулась в пустой постели. Холодный шелк простыней обжигал кожу, напоминая о том, как бережно — до тошноты — Демьян укладывал меня сюда ночью. Его место было пустым, но тяжелый дух его присутствия все еще висел в воздухе, смешиваясь с ароматом лаванды, которой горничные пытались вытравить запах насилия.

Я поднялась и начала медленно, через боль, кружить по комнате. Мои босые ноги тонули в ворсе ковра, походка была вялой, надломленной — я приучала свои мышцы к роли сломленной куклы. Остановившись у зеркала...

Свет из высокого окна безжалостно обнажил правду. На белой, почти прозрачной коже мои увечья расцветали жуткими цветами. Плечи были сплошь покрыты синими пятнами — следами его пальцев, которыми он вжимал меня в кровать. На ключице, прямо над сердцем, темнел след от укуса, подернутый тонкой корочкой запекшейся крови. Вдоль ребер тянулись багровые полосы — там, где он хватал меня слишком грубо. Многочисленные засосы, собственные царапины, синяки на запястьях и бедрах. Я выглядела как жертва крушения, которую выбросило на берег, но моим штормом был Демьян Разумовский.

Вдруг за дверью послышалась суета. Торопливые, спотыкающиеся шаги, резкий шепот. Я быстро накинула халат, едва прикрыв плечи, и замерла в центре комнаты.

Влетела Марта. Она едва не выронила тяжелый серебряный поднос, на котором подрагивали чашка с кофе и тарелки. Её лицо было бледным, чепец сбился набок.

— Ох, мисс Лика, ешьте, скорее — зашептала она, лихорадочно выставляя завтрак. Руки её ходили ходуном.

— Марта, что случилось? — спросила я оставим голосом. — Женщина помялась, но ответила

— Внизу такое... Елизавета Дмитриевна приехала! Без предупреждения, как гром среди ясного неба. Хозяин рычит на всех. Он не ждал свою мать сегодня

— Мать? — я переспросила шепотом, и в моей голове мгновенно сложился пазл.

Марта, заметив мой отрешенный взгляд, подошла ближе, чтобы поправить на мне халат, и в этот момент ткань соскользнула с моего плеча. Она увидела всё: и черноту синяков, и кровь на ключице. Горничная вздрогнула так, словно её ударило током. Её глаза расширились, она прижала ладонь к губам, подавляя вскрик. В этом доме она была лишь прислугой, её благополучие зависело от хозяина, и этот страх боролся в ней с первобытным ужасом женщины, увидевшей истязание другой женщины.

— Господи... — выдохнула она, отступая на шаг. — Господи, деточка...

— Уходи, Марта, — сухо бросила я. — Уходи сейчас же.

Как только дверь за ней закрылась, я поняла: сейчас или никогда.

Подошла к зеркалу. Глаза были сухими и слишком решительными — это могло меня выдать. Мне нужна была истерика. Настоящая. Я замахнулась и наотмашь ударила себя по щеке. Один раз, второй. Боль обожгла лицо, и из глаз, наконец, брызнули слезы — от боли и движений, которые тревожили свежие "раны".

Я схватила тяжелую статуэтку с комода и с криком, в котором смешались реальная боль и актерская игра, швырнула её в панорамное окно. Стекло отозвалось оглушительным звоном.

— Ненавижу! — закричала я так, чтобы голос улетел вниз, в холл, к его матери.

Я рванула на себе халат, обнажая изуродованные плечи и шею. Сбросила на пол фарфор, который принесла Марта, — осколки чашек разлетелись, смешиваясь с разлитым кофе. Я крушила всё, до чего могла дотянуться: срывала тяжелые портьеры, опрокидывала стулья, создавая в «чистой» комнате хаос, соразмерный тому, что Демьян устроил в моей душе.

Пока не услышала стремительные, тяжелые шаги по лестнице. Не одни. Двое.

Я опустилась на колени посреди этого разгрома, среди битого стекла и разорванных штор, обхватив себя руками так, чтобы укусы и синяки были видны любому, кто переступит порог. Я уткнулась лицом в колени, содрогаясь в рыданиях, и ждала, когда ко мне войдут, в надежде что это главные зрители.

Дверь содрогнулась от мощного удара об ограничитель. В спальню, чеканя шаг, вошла Елизавета Дмитриевна.

Она была воплощением стального харакра: в строгом графитовом костюме, с идеально уложенными волосами, которые едва тронулись сединой и холодным, пронзительным взглядом. Весь её облик кричал о власти, но в складке у губ угадывалась скрытая, глубоко запрятанная горечь. За ней тенью следовал Демьян.

Я сидела на полу. Увидев их, я не просто вздрогнула — я изобразила надлом. Я начала мелко, судорожно трястись, забиваясь спиной в угол и нарочито неумело пытаясь прикрыть дрожащими руками изуродованные плечи.

— Лика... что ты устроила? — его голос прозвучал низко, с хриплой нотой подлинного испуга.

Он замер в трех шагах, не решаясь подойти. В его глазах отразилась не злость, а ужас человека, который видит, что его «бережная» ночная забота не исцелила ту бездну, которую он сам же и вырыл.

Я подняла на него взгляд, полный такой безысходности, что он должен был выжечь ему сетчатку. Мои губы беззвучно шевелились, прежде чем я выдавила надтреснутый шепот:

— Прости... я всё уберу... Демьян, пожалуйста... я больше не буду... только не трогай...

Я не кричала. Я говорила это так, словно во мне выключили жизнь. Я отвернулась, выставив напоказ багровый след укуса на шее и синие пятна от его пальцев на плечах. Моя рука «бессильно» упала на ковер, обнажая царапины. Я играла не сумасшедшую, а сломленную вещь — ту, у которой внутри больше ничего не осталось, кроме рефлекторного страха перед хозяином. У меня получалась, потому что я правда боялась его.

Елизавета Дмитриевна медленно обвела взглядом комнату: от растерзанной постели до моих синяков, которые на утреннем свету выглядели как клеймо позора. Она посмотрела на сына так, словно видела его впервые и это зрелище вызывало у неё физическую тошноту. Ее ноздри гневно раздулись, а пальцы, сжимавшие дорогую сумку, побелели.

Она не стала читать мораль. Она не стала кричать.

— Твою мать, Демьян... — глухо и ядовито выплюнула она, и в этом коротком ругательстве было больше презрения, чем в любой пощечине.

Она резко развернулась и вышла из комнаты, не удостоив сына даже вторым взглядом. Мужчина, чье лицо превратилось в неподвижную маску боли и вины, еще секунду смотрел на меня, словно хотел что-то исправить, но, наткнувшись на мою «дрожь», поспешно вышел следом.

Дверь закрылась. Я осталась в тишине. Спектакль окончен. Я надеялась, что теперь за этой дверью начнется настоящая война, и мать Демьяна станет моим самым мощным рычагом.

* * *

Демьян

Я стоял у окна гостиной, чувствуя, как внутри всё каменеет. За дверью суетились слуги — я слышал испуганный голос Марты и топот ног.

— Марта! — я не узнал свой голос, он был надтреснутым и хриплым. — Перевези её в восточное крыло. Живо. И вызови доктора. Пусть осмотрит. Каждую ссадину, каждый... — я осекся, не в силах произнести это вслух. — И накормите её.

Мать стояла за моей спиной. Я кожей чувствовал взгляд — тяжелый, лишающий сил. Когда дверь за слугами закрылась, она заговорила. Не было высоких речей о «чести фамилии». Был только дрожащий от подлинного ужаса и боли голос женщины.

— Демьян, повернись ко мне, — тихо сказала она.

Я подчинился. Она смотрела на меня так, будто видела перед собой незнакомца. Её глаза были влажными от сдерживаемых слез.

— Я видела её шею, — начала она, и её голос сорвался. — Эти укусы... они же багровые, почти черные. Это сделал ты?

— Да...

— Ты вгрызался в неё? Как зверь? Она же совсем прозрачная, у неё кожа как пергамент, а ты оставил на ней такие следы, будто пытался её заживо съесть. На её бедрах — я видела, когда она пыталась прикрыться, — там живого места нет. Сплошные синяки от пальцев. Ты её хватал так?

Я молчал, глядя в пол. Перед глазами стояла Лика: её тонкие ключицы, искусанные моими губами, и эти жуткие, расцветающие на нежной коже темные пятна.

— Зачем, Демьян? — в её голосе теперь была только горькая, человеческая обида. — Кто она тебе? Почему она здесь заперта? Я вошла, и она забилась в угол, как избитая собака. Ты понимаешь, что ты сделал? Эти засосы на её груди... они выглядят как... Тебе не стыдно? Тебе не страшно от самого себя?

Она подошла ближе и почти прошептала, глядя мне прямо в глаза:

— Нельзя так с женщиной. Никогда. Даже если она виновата во всем мире, даже если она твоя собственность — так нельзя. Это же больно, сынок. Ей же просто больно. Ты смотришь на свои руки и видишь власть, а я смотрю на её тело и вижу твой позор. Ты её просто сломал. Ради чего...?

Она всхлипнула, прижав платок к губам.

— Пошел вон, — бросила она с таким отвращением, будто я был грязным пятном на ковре. — Исчезни. И молись, чтобы она не сошла с ума! Иначе я сама передам её властям, а тебя сотру из истории этой семьи. Все же, я не смогла стереть следы влияния твоего отца. Это я виновата. Уходи!

Я вышел из гостиной, но голос матери всё еще звенел в ушах, вскрывая мне череп. «Как зверь», — сказала она. И она была права. Каждое её слово, наполненное простой человеческой жалостью к той, другой женщине, било точнее любого палача.

Я остановился в пустом коридоре, прижавшись лбом к холодной стене. Перед глазами, как на повторе, стояла одна и та же картина: свет из окна западного крыла, падающий на Лику. Эти багровые, переходящие в синеву укусы на её ключицах. Я помнил, как оставлял их. Помнил тот дурман, ту смесь ярости, экстаза и болезненного обладания, когда мне казалось, что если я не вгрызусь в эту кожу, она исчезнет, испарится.

Теперь я видел результат. На её прозрачной, почти светящейся коже мои следы смотрелись как грязные пятна на шелке. Каждый засос на её груди, каждый синяк от моих пальцев на бедрах — это были не знаки любви. Это были свидетельства моей несостоятельности.

Меня начало мутить. Собственные руки казались мне чужими, тяжелыми, испачканными. Я вспомнил, как она задрожала, когда я просто позвал её по имени. Она боялась. Меня. Человека, который ночью клялся ей в безопасности.

«Ты её просто сломал», — эхом отозвалось в голове.

Я ведь думал, что смогу «загладить» это. Что лаванда, чистый шелк и теплая ванна сотрут то, что я сотворил часом ранее. Каким же я был идиотом. Можно поменять белье, можно перевести её в самую светлую комнату поместья, но как вытравить из её памяти ощущение моих зубов на шее? Как заставить её забыть ту боль, с которой я вжимал её в кровать?

Внутри всё выгорало, оставляя лишь серый, едкий пепел. Я чувствовал себя ничтожным. Самым жалким существом в этом огромном доме. Мать права: я не мужчина, я надсмотрщик, который упивался своей властью над той, кто не могла дать сдачи.

Я хотел пойти к ней. Сорваться, вбежать в эту новую спальню, упасть на колени и выть, вымаливая прощение. Но я знал: мое появление сейчас — это новая пытка для неё. Каждый мой шаг за дверью — это новый приступ её дрожи.

Я ударил кулаком в стену, чувствуя, как кожа на костяшках лопается, но эта боль была ничем по сравнению с тем омерзением, которое я испытывал к самому себе. Я запер её в этой башне, чтобы она принадлежала мне, а в итоге сделал так, что она больше никогда не будет принадлежать даже самой себе. Она принадлежит своему страху. И этот страх — я.