Демьян

Моя ладонь легла на её шею — не для того, чтобы причинить боль, а чтобы она кожей почувствовала мою власть. Вторым движением я рывком притянул её к себе за талию, сминая разделяющее нас пространство. Лика вскрикнула, её ладони беспомощно уперлись мне в грудь.

— В глаза смотри, — сказал я, ещё плотнее прижимая её дрожащее тело к себе. — Я сказал, смотри мне в глаза! — крикнул в ярости.

Она послушалась, но искры протеста всё ещё мерцали в этих небесных водах, которые всё больше наполнялись влагой, готовой излиться в любой момент. Как жаль, что меня не трогают женские слезы...

— Ты зря ищешь выход там, где его нет, — мой голос стал вкрадчивым, но тяжёлым как свинец. — Ты — моя, Лика. И чем быстрее ты это примешь, тем меньше шрамов останется на твоей душе, — я коснулся губами её виска, чувствуя вкус соли. — А теперь скажи это. Скажи, что ты никуда не уйдешь.

Она замерла, и эта тишина была красноречивее любого крика. Сопротивление медленно вытекало из неё, оставляя лишь обречённую покорность. Я чувствовал, как её пальцы, только что сжимавшие ткань моего педжака, бессильно разжались.

— Вот так, — выдохнул я ей в самые губы, наслаждаясь моментом, когда чужая воля окончательно ломается под моим весом. — Хорошая девочка.

Я чуть ослабил хватку на шее, но лишь для того, чтобы переместить ладонь выше, очертив большим пальцем контур её нижней губы. Лика вздрогнула, но не отстранилась. В её глазах, ещё влажных от невыплаканных слёз, отражалось понимание: стены этой ловушки не просто высоки — они бесконечны.

— Повтори, — потребовал я, понизив голос до едва различимого шепота, который, я знал, пробирает её до костей. — Скажи, что ты понимаешь, кому принадлежишь.

Она сглотнула, и это движение отозвалось дрожью в моих пальцах. Её губы дрогнули, едва коснувшись моей кожи.

— Я... понимаю, — едва слышно выдохнула она, и в этом признании была вся её капитуляция.

Теперь, когда она приняла свою участь, игра стала ещё интереснее. Ведь нет ничего сладостнее, чем власть над той, кто знает, что спасения не будет.

Я не стал дожидаться, пока она осознает горечь собственных слов. Моя рука скользнула с её затылка в гущу волос, наматывая их на кулак и заставляя её запрокинуть голову. Лика судорожно вздохнула.

Мои губы накрыли её в жестком, лишенном всякой нежности поцелуе. Это было не признание в любви, а акт обладания, грубый и неоспоримый. Она задохнулась, пытаясь оттолкнуть меня, но я лишь сильнее сжал её волосы, лишая возможности даже шевельнуться.

Когда малышка окончательно обмякла, признавая моё превосходство, я резко прикусил её нижнюю губу. Она вскрикнула мне в рот, дернувшись от неожиданной острой боли. Солоноватый вкус крови мгновенно заполнил пространство между нами, смешиваясь с её слезами.

Я отстранился лишь на миллиметр, чтобы увидеть результат. На её губе медленно набухала алая капля, ярким пятном выделяясь на фоне смертельно бледной кожи.

— Раздевайся. — прошептал жёстко не отрывая взгляда от пухлых губ.

Акт обладания, который я намеревался совершить, должен был разделить наши отношения на "до" и "после". По крайней мере, так мне казалось.

Я разжал кулак, выпуская её волосы, но лишь для того, чтобы положить ладони ей на плечи, придавливая своей тяжестью. Лика стояла неподвижно, лишь мелкая дрожь выдавала её состояние. Мой приказ повис в воздухе, густой и душный, как грозовое облако.

— Я жду, — повторил я, и мой голос ударил по её нервам хлестко, словно плеть. — Медленно. Чтобы ты успела осознать каждое своё движение.

Она подняла на меня глаза, полные немого ужаса. Капля крови на её губе сорвалась и упала на светлую ткань платья, оставляя крошечный след. Лика дрожащими руками потянулась к застежке на спине. Пальцы не слушались, путались в тонкой ткани, но мой ледяной взгляд не давал ей права на слабость.

— Помочь? — с издёвкой спросил я

— Н-нет... я сама, — едва слышно сорвалось с её разбитых губ.

Ткань с тихим шорохом соскользнула с плеч, вместе с нижним бельем, обнажая бледную кожу, покрытую мурашками. Она пыталась прикрыться руками, инстинктивно сжимаясь, но я перехватил запястья, разводя их в стороны.

Я смотрел на неё — сломленную, обнаженную перед моим судом — и чувствовал, как внутри закипает темное удовлетворение. Тот мимолетный «жиголо», который танцевал в баре, окончательно умер. На его месте стоял человек, который не берет разрешение. Он берет своё.

— Смотри на меня, — приказал я, когда платье окончательно опало к её ногам бесформенной грудой. — Теперь ты видишь своего Хозяина?

Она медленно, словно под весом неподъемной тяжести, опустила голову. Гордая тонкая шея согнулась, и водопад золотых волос скрыл её лицо от моего торжествующего взгляда. Это была не просто поза — это был акт окончательной сдачи всех рубежей.

— Да... Хозяин, — выдохнула она так тихо, что я скорее почувствовал это движение её губ, чем услышал звук.

Я провел ладонью по её макушке, по-хозяйски поглаживая, как прирученного зверя, который только что признал вожака. Сопротивление, которое еще недавно искрило в ней, окончательно погасло, оставив после себя лишь пепел послушания.

— Хорошая девочка, — мой голос снова стал мягким, но эта мягкость была опаснее любого крика. Она означала, что я получил то, что хотел.

Я приподнял её за подбородок, заставляя снова встретиться со мной взглядом. В глазах больше не было небесного протеста — только бездонная, пустая покорность. Она приняла свою роль. Она приняла свою клетку.

— А теперь, — я коснулся пальцем следа укуса на губе, — ложись на кровать, раздвинь ноги и жди меня

Она вздрогнула от этого приказа, как от удара, но больше не посмела издать ни звука. В её глазах промелькнула последняя тень той Лики, что знала свободу, и тут же растворилась в беспросветной мгле подчинения.

Механически, словно заведённая кукла, она сделала шаг назад к огромной кровати. Я не отрывал взгляда от обнаженного тела, смакуя каждую секунду её позора и своего триумфа. Она опустилась на шелк простыней, который казался слишком холодным для разгорячённой кожи девушки.

Когда она выполнила приказ до конца, приняв самую уязвимую и откровенную позу, я почувствовал, как во мне закипает темная гордость. Она лежала передо мной — вскрытая, беззащитная, готовая принять всё, что я решу с ней сделать. Капля крови на её губе подсохла, превратившись в крошечное темное пятно — печать моей власти.

— Не смей закрывать глаза, — бросил я, уже расстегивая запонки и небрежно отбрасывая пиджак и рубашку в сторону. — Я хочу, чтобы ты видела всё, что будет происходить с тобой.

Я медленно пошел к ней, и каждый мой шаг отдавался в тишине комнаты как приговор. Она смотрела на меня, затаив дыхание, и в этом взгляде была вся её жизнь, теперь полностью принадлежащая мне.

Рванув ремень, и отбросив его в сторону, я навис над ней, как хищник над загнанной добычей, окончательно подминая под себя её слабеющую волю и вдавливая хрупкое тело в холодный глянец шелковых простыней. Лика издала приглушенный, рваный всхлип, когда я, не давая ей времени на вдох, вошёл в лоно одним мощным, сокрушительным толчком. Это было слишком глубоко, слишком внезапно — она широко распахнула глаза, в которых на мгновение застыл немой, ослепляющий крик.

— Смотри на меня! — мой голос прозвучал низко, почти надтреснуто.

Я переплел свои пальцы с её, тонкими и холодными, намертво пригвождая руки к подушке. Она пыталась отвернуться, спрятаться в тени, но я не позволил.

— Чувствуй, как я забираю тебя всю. До последнего вздоха.

Я задал жесткий, беспощадный ритм. Каждый выпад был подобен удару молота по раскаленному металлу, выбивающему из неё любые мысли о сопротивлении, превращающему волю в пепел. Комната наполнилась тяжелым ароматом мускуса, звуками её прерывистого, панического дыхания и глухими, влажными ударами наших тел. Моя страсть не была нежностью — это был шторм, стихийное бедствие. Я не просто брал; я вколачивал в её подсознание животное осознание того, кто здесь власть.

Она выгибалась дугой, её тело, противясь разуму, инстинктивно подстраивалось под этот безумный драйв. Когда очередной резкий толчок заставил малышку содрогнуться в конвульсии, Лика закинула голову назад. Из её горла вырвался сдавленный, хриплый стон, в котором в неразрывный узел сплелись боль, шок и то самое первобытное, пугающее её саму удовольствие, от которого нет спасения. Кончала она по прежнему сладко.

Я видел, как она ломается. Как тщательно выстроенная личность рассыпается под тяжестью этого акта. Я брал её долго, яростно и методично, пока её зрачки не расширились, почти на весь глаз, а пальцы ног не свело судорогой. В этот момент она перестала быть Ликой — она превратилась в податливую материю, в продолжение моей воли, принимающую каждый мой удар как единственную реальность, заставляя меня ещё плотнее прижаться к ней и с последним особенно яростным толчком излиться глубоко внутри её сладкого лона.

Когда агония близости схлынула, я не отстранился. Я продолжал придавливать слабое тело, наслаждаясь тем, как её грудь судорожно и часто вздымается под моей, как пульс бешено колотит в шее.

Я чувствовал, как сердце бьётся о мои ребра — загнанная птица, чьи крылья я бережно, но твердо прижал к земле. Лика лежала неподвижно, её дыхание вырывалось из груди рваными, горячими толчками. В этой тишине, наступившей после шторма, я кожей ощущал её хрупкость.

Все же, я медленно ослабил хватку на запястьях. Мои пальцы, еще минуту назад жестко фиксировавшие её руки, теперь почти нежно скользнули вниз по предплечьям, оставляя за собой дорожку обжигающего тепла. Я не хотел, чтобы она была вещью. Вещи бездушны. Мне нужна была душа, добровольное, хоть и вырванное силой, признание того, что мы — одно целое.

Я приподнялся на локтях, нависая над ней, как грозовая туча, и заставил посмотреть в глаза. В моем взгляде не было холода — там горело темное, собственническое обожание.

— Посмотри на меня, маленькая моя, — прошептал я, убирая прилипшую прядь волос с её влажного лба. — Ты ведь знаешь, что никто и никогда не будет владеть тобой так, как я. Никто не увидит тебя такой… настоящей.

Я нежно коснулся губами виска, чувствуя вкус её соли и её страсти.

— Ты будешь стоять со мной у алтаря, Лика. Ты будешь носить мое имя. Но прежде чем ты станешь моей женой перед всем миром, ты должна признать это здесь. Только для нас двоих.

Я почувствовал, как она попыталась отшатнуться, — инстинктивный, едва заметный рывок, продиктованный не страстью, а чистым, неразбавленным страхом. Для меня это был триумф власти, для неё — личная катастрофа.

Заставил её смотреть на меня, сжав лицо пленницы в своих ладонях. Она была так близко, что я видел каждую слезинку, закипающую в глазах, и мелкую, неконтролируемую дрожь нижней губы. В её взгляде не было ответного огня, только остекленевшая пустота жертвы, которая осознала, что охотник не просто поймал её, а решил сделать частью своей жизни.

— Ты боишься, — я не спрашивал, я констатировал факт, и в моем голосе промелькнула опасная нежность. — Тебе кажется, что я разрушаю тебя. Но я строю нас, Лика. Ты — всё, что мне нужно, и я не позволю твоему упрямству встать у нас на пути.

Она судорожно вздохнула, пытаясь оттолкнуть мои руки, но движения были слабыми, бесполезными.

— Это не любовь... — прохрипела она, и её голос сорвался на грани истерики. — Я тебя ненавижу, и никогда не полюблю, слышишь? Никогда!

Я лишь крепче прижал её к постели, наслаждаясь тем, как она бьется под моим весом. Её ненависть была такой же яркой и живой, как стоны минуту назад. Мне это даже нравилось. Любовь придет позже, как следствие привычки и безысходности. Сейчас мне было достаточно её осознания: она моя, и выхода нет.

— У тебя будет целая жизнь, чтобы попытаться меня возненавидеть, — я навис над ней, перекрывая ей обзор на всё, кроме моего лица. — Но к алтарю ты пойдешь по собственной воле. Потому что я так решил. Ты сама скажешь «да», Лика. И это «да» будет звучать искренне, даже если твое сердце в этот момент будет обливаться кровью.

Я видел, как она зажмурилась, пытаясь отгородиться от моих слов, как по её щеке скатилась тяжелая, соленая капля. Она понимала: я не шучу. Я буду владеть ею, пока она не забудет, что когда-то была свободной.

Я криво усмехнулся, глядя на её бесполезное сопротивление. Её слова о ненависти не разозлили меня — они лишь разожгли аппетит. Она всё еще думала, что протест имеет значение, что у неё остались силы на борьбу. Это было очаровательно. И это требовало немедленного исправления.

— Ты думаешь, раз я остановился, то всё закончилось? — я наклонился к самому её уху, обжигая кожу ледяным шепотом. — Нет, Лика. Мы еще даже не приступали к главному уроку.

Я резко перехватил запястья одной рукой, заводя их за голову и натягивая так, что она была вынуждена выгнуть грудь навстречу мне. Другой рукой я медленно, с намеренной жестокостью, прочертил линию от её горла вниз, к животу, чувствуя, как под моими пальцами расцветает волна мурашек

— Страх — это отличный фундамент для верности. Раз ты не хочешь признавать мою любовь словами, ты будешь впитывать мою власть кожей. Пока в твоей голове не останется ничего, кроме моего имени.

Я навалился на неё снова, в моих движениях не было и тени нежности. Это была осознанная, методичная «игра» на выносливость. Я заставил её перевернуться, прижимая лицом к подушке, чтобы она не могла видеть ничего, кроме темноты, и чувствовать только мой вес и неоспоримую силу.

— Мы будем продолжать, пока ты не охрипнешь от крика, — прорычал я, снова входя в неё, но теперь еще жестче, лишая возможности даже для короткого вдоха. — Пока твое тело не начнет умолять меня о пощаде. Ты хотела свободы? Смотри, как она ускользает от тебя с каждым моим толчком.

Комната снова наполнилась звуками борьбы, которая постепенно переходила в стоны изнеможения. Я не давал ей передышки, вгоняя член на полную длину, параллельно отстегивая звонкие шлепки по круглым ягодицам. Каждый раз, когда она пыталась вырваться, я подавлял её, заставляя осознать простую истину: в этой постели и в этой жизни единственная воля, которая имеет значение — моя.

Я играл с ней, как хищник с добычей, которую он не собирается убивать, но намерен полностью подчинить. Я заставлял её менять позы, повиноваться малейшему движению моих пальцев, превращая её страх в тягучую, изнуряющую покорность, рывком переворачивая её на бок, вжимая колено между бедер и заставляя принять мой член под новым, еще более глубоким углом. Лика захлебывалась в собственном бессилии, её пальцы судорожно царапали простыни, оставляя на шелке длинные зацепки.

— Мало, Лика. Твоего молчания мне мало, — выдохнул я, когда снова заставил её сменить положение, на этот раз на коленях, лишая последней опоры.

Я чувствовал, как её мышцы дрожат от запредельного напряжения, как тело, измотанное этим жестким марафоном, начинает сдаваться. Мои движения стали размеренными, тяжелыми, каждым толчком я буквально выбивал из неё остатки гордости. Я владел ею не как любовник, а как хозяин, решивший проучить свою самую ценную, но непокорную собственность.

Когда я почувствовал, что она находится на грани обморока от шока и изнеможения, я резко схватил её за волосы, заставляя запрокинуть голову и посмотреть на меня снизу вверх. Её лицо было мокрым от слез и пота, глаза блуждали, не в силах сфокусироваться.

— Смотри на меня, — приказал я, удерживая её в этой унизительной, но абсолютно честной позе. — Ты всё еще хочешь спорить со мной? Ты всё еще думаешь, что можешь диктовать условия?

Я вошел в неё в последний раз, так глубоко, что она издала надрывный, истошный звук, в котором больше не было жизни.

— Скажи это, Лика. Попроси меня. Скажи, что ты была не права, когда открывала свой рот.

Она всхлипнула, её плечи содрогались в беззвучных рыданиях. Сопротивление внутри неё окончательно лопнуло, как перетянутая струна.

— Пожалуйста... — прошептала она, и её голос был едва узнаваем, превратившись в хриплый надлом. — Прости меня... Пожалуйста, остановись... Я... я больше не буду.

— Чего ты не будешь? — я не ослаблял хватку, заставляя её проговаривать каждое слово позора.

— Я не буду бороться... Прости... Я твоя... только прости.

Она уткнулась лбом в мою ладонь на кровати, полностью сломленная, признавшая поражение перед моей волей и своей будущей судьбой.

Я разжал пальцы, и Лика тут же рухнула на смятые простыни, словно кукла, которой внезапно перерезали нити. Она зарылась лицом в подушку, пытаясь заглушить надрывные, судорожные рыдания, которые сотрясали всё её изнеможденное тело.

Я поднялся с кровати, не спеша надевая одежду, и сверху вниз смотрел на этот хаос, который сам же и создал. В комнате пахло грозой и её поражением. Вид вздрагивающих плеч и растрепанных волос вызывал у меня не жалость, а холодное, глубокое удовлетворение. Она была сломлена именно так, как того требовал мой план.

— Запомни этот момент, Лика, — произнес я ледяным, будничным тоном, который контрастировал с её тихой истерикой. — Каждый раз, когда ты решишь, что можешь идти против меня, мы будем возвращаться сюда. И финал всегда будет таким.

Она ничего не ответила, лишь глубже вжалась в подушку, стараясь спрятаться, исчезнуть, стереть из памяти последние часы. Но я знал, что она не забудет. Каждое движение, каждый мой толчок и каждое слово её собственного признания теперь были выжжены в сознании.

Щелчок замка прозвучал в тишине комнаты как выстрел, оставляя её наедине с осознанием того, что жизнь ей больше не принадлежит.

_____

Как вам глава?

Какие эмоции у вас вызывают действия главного героя?

Что бы вы хотели увидеть в истории дальше?

Буду рада любой обратной связи