Машина замерла, подняв облако пыли на брусчатке и в наступившей тишине было слышно только, как остывает металл. Особняк Ольшанских стоял под вековыми соснами как неприступная крепость, облаченная в камень. Его фасады, строгие и величественные, сияли на фоне серого осеннего неба, создавая резкий контраст с окружающей дикой природой. Это не было современное здание из стекла и бетона; это была классическая архитектура с высокими колоннами, панорамными окнами в пол и широкими каменными террасами, которые, казалось, впитывали в себя холодный свет. Но к сожалению, эти белые стены, давно стёрлись из моей памяти. Саша первым выскочил наружу, его движения были рваными, нервными. Он рывком открыл мою дверь и почти силой вытащил меня на холодный воздух.

— Всё, приехали. Выходи, — бросил он, и в его голосе прорезалась пугающая дрожь. — Они там... девятнадцать лет ждали.

Я ступила на землю, чувствуя, как ватные ноги отказываются слушаться. На вершине широкой каменной лестницы стояли двое. Мужчина — высокий, с густыми темными волосами, зачесанными назад — замер, вцепившись в перила так, что пальцы побелели. Когда он сделал шаг навстречу, я замерла: на меня смотрели мои собственные — небесно-голубые глаза, сейчас затуманенные вековой тоской.

Рядом с ним стояла женщина, Елена. Её золотистые волосы — точь-в-точь как мои — были собраны по бокам. Она не двигалась, словно боялась, что малейший вдох разрушит это видение.

— Мари... — выдохнул мужчина. Этот звук не был именем, это был стон.

Я замерла на нижней ступеньке, сжимая края пальто. Внутри меня всё кричало о чуждости этого места.

— Лика. — Выдохнула я. — Я не помню этот дом. И не помню вас. Простите.

Максим Семёнович медленно спустился ко мне. Его тяжелая ладонь легла мне на плечо, и я почувствовала, как эта рука, управлявшая империей, мелко дрожит. Он всматривался в моё лицо с такой отчаянной жаждой, будто заново учил каждую черточку.

— Когда я увидел тебя там... — его голос сорвался, стал низким и надтреснутым. — Не смел верить. Подумал что это игра воображения. Слишком много раз за эти годы мне казалось, что я нашел тебя.

Он осторожно коснулся моей щеки кончиками пальцев.

— Но сейчас, здесь... Боже, ты — копия своей матери.

— Мы знали, что в том доме кого-то прячут, — вставил Саша, зло сжимая кулаки. — Наш садовник — «крыса», которую мы внедрили туда три года назад — докладывал, что в особняке заперта девушка. Что он тщательно следит за ней. Отец места себе не находил, сопоставляя отчеты шпиона и то, что увидел в тот вечер своими глазами.

Максим Семёнович привлек меня к себе — осторожно, словно я была сделана из тончайшего хрусталя.

— Мы думали, что потеряли тебя навсегда, — прошептал он мне в волосы, и я почувствовала, как его грудь содрогается от подавленного рыдания.

Елена наконец сорвалась с места. Она подбежала, обхватила нас обоих, захлебываясь слезами и целуя мои холодные руки.

— Золото моё... Двадцать два года, какая большая ты стала. Мы больше не отпустим тебя. Слышишь? Никогда. Больше никто не посмеет тебя забрать.

Я стояла в их объятиях, чувствуя запах ландышей и дорогого табака. Мой прежний мир, состоящий из комнат и его янтарных глаз рушился под напором этой невыносимой, жгучей любви людей, которых я не знала, но чью кровь чувствовала в каждой своей клетке.

— Идём в дом, — Максим Семёнович мягко, но властно отстранился, продолжая держать мою ладонь в своей огромной руке. — Елена, дорогая, проводи Мари... Лику.

Мама — я всё ещё не могла произнести это слово даже про себя — прижала к губам платок, кивая. Её пальцы, унизанные старинными кольцами, коснулись моей щеки, словно проверяя, не растаю ли я.

Елена вела меня по бесконечным коридорам, и каждый шаг по этим мягким, глушащим звуки коврам отдавался в моей голове тяжелым пульсом. Мы вошли в крыло, которое, казалось, было вырезано из реальности и забальзамировано в янтаре.

— Вот она, Мари. Твоя комната. Мы... мы ничего не меняли. Совсем, — прошептала она, и её голос дрогнул, когда тяжелые дубовые двери разошлись в стороны.

Я шагнула внутрь и замерла, боясь вдохнуть. В нос ударил запах старой бумаги, сушеных трав и того самого густого аромата ландышей, который теперь навсегда станет для меня запахом украденного детства. Это был склеп для живого ребенка. На полках в нежно розовом помещении, рядами сидели фарфоровые куклы, их стеклянные глаза равнодушно смотрели сквозь меня. На столе лежала раскрытая раскраска, карандаши в стаканчике были подточены, а на полу застыл недостроенный замок из кубиков — одна стена была обрушена, словно девочка отвлеклась на зов няни и обещала вернуться через минуту. Эта минута растянулась на девятнадцать лет.

— Твой отец нанимал лучших ищеек, — Елена присела на край идеально застеленной кровати, лаская ладонью кружевное покрывало. — Мы обыскали полмира, Мари. Каждый раз, когда поступал звонок о найденной девочке с голубыми глазами, твой отец срывался с места, не чуя ног. А потом возвращался... постаревший на десять лет. Мы не жили всё это время, мы просто несли вахту у твоего пустого порога.

Я смотрела на маленькое платьице с вышитыми вишнями, висевшее на плечиках у шкафа, и чувствовала, как внутри закипает ледяная, черная ярость. Кто-то вырвал меня из этой нежности, превратив мою жизнь в серую череду дней у бабки в глуши.

— Идём, золото моё, — женщина мягко потянула меня за руку, уводя из этого музея скорби. — Тебе нужно согреться. Я подготовила для тебя другую комнату. Ты же теперь девушка взрослая.

Она привела меня в роскошную спальню в другом конце коридора — светлую, пахнущую свежим шелком и дорогим деревом. На огромной кровати уже лежали стопки кашемира и тончайшего белья.

— Переоденься, — Елена кивнула на мою одежду, и её взгляд стал холодным.

Елена подвела меня к огромной гардеробной, где на плечиках уже ждали костюмы, шелковые блузы и платья. Я зашла внутрь, чувствуя себя чужаком в этом изобилии. Пальцы дрожали, когда я расстегивала пуговицы пальто, в котором еще утром ехала в машине Демьяна. Я сбросила его на пол, следом полетел свитер, брюки... я сдирала с себя эту одежду, словно она была пропитана ядом.

Я надела мягкий, обволакивающий костюм цвета топленого молока. Ткань ласкала кожу, но внутри всё равно было холодно. Когда я вышла в спальню, мама стояла у окна, сцепив руки в замок. Она обернулась, и её взгляд смягчился, когда она увидела меня, но тут же стал ледяным, когда она посмотрела на кучу вещей на полу.

— Вера! — негромко, но властно позвала она.

Дверь тут же открылась, и вошла немолодая горничная с аккуратной прической. Она склонила голову, стараясь не смотреть на меня слишком открыто, хотя в её глазах читалось жгучее любопытство.

— Забери это, — мама указала на брошенную одежду. — Всё. Сожги в котельной. Прямо сейчас. Чтобы в этом доме ни единой нитки, не осталось

Вера быстро собрала вещи, подхватив моё пальто, и бесшумно исчезла.

— Я хочу побыть одна, пожалуйста... Мне нужно время.

Женщина понимающе кивнула, подошла, на мгновение прижала мою ладонь к своим губам и вышла. Я рухнула на кровать, даже не накрывшись, и провалилась в тяжелые, вязкие мысли.

Часы потянулись один за другим. Я лежала в темноте, уставившись в потолок, и пазл моей жизни начал складываться в уродливую картину. Бабка... старая, сухая женщина, которая никогда меня не обнимала. Теперь я понимала, почему у меня не было друзей. Стоило мне с кем-то сблизиться в школе, как мы тут же переезжали. Стоило кому-то проявить ко мне интерес, как бабка устраивала скандал или запирала меня дома. Это не было «строгим воспитанием». Это была зачистка. Похитители обрубали все мои связи с миром, чтобы я оставалась невидимой.

А колледж? Я ведь мечтала о дизайне, о ярких красках, о большой академии в столице. Но бабка настояла на библиотечном деле в захолустном училище. «Тихая профессия для тихой девочки», — говорила она. Теперь я знала: меня намеренно задвигали в пыльные архивы, подальше от камер, от людей, от возможности быть узнанной.

Меня не просто украли. Методично стирали, превращая в удобную, покорную тень, пока Демьян не увидел меня в том баре и не решил, что эта тень принадлежит ему.

Спустя два часа тяжелого, липкого забытья в дверь деликатно, но настойчиво постучали. Я не успела ответить, как на пороге возник Саша. Он уже сменил уличную одежду на домашний джемпер, но в его черных глазах всё еще плясали искры недавней погони.

— Эй, Мари, хорош давить подушку, — он бесцеремонно прошел в комнату и оперся плечом о косяк. — Мать там уже с ума сходит, сто раз порывалась зайти, но батя её держит. Идем поедим. Настоящий семейный обед, мелкая. Ты обязана это оценить.

Я медленно поднялась, оправляя светлый кашемир.

Слушай, — вдруг тихо произнес он, — я знаю, что тебе сейчас всё кажется декорациями к хреновому фильму. Но папа реально землю роет. Он уже поднял все архивы того района, где ты жила. Мы найдем тех, кто тебя похитил.

— Я знаю, — ответила я, глядя перед собой. — Сейчас думаю, что бабушка ведь не просто так выбрала библиотечный колледж. Она боялась, что в университете я мелькну в каких-нибудь списках или базах. А я всегда хотела учиться, поступить на дизайнера или художку. Она стирала меня девятнадцать лет.

— Сука, — коротко и емко выругался брат. — Ничего, теперь у тебя будет такой «дизайн» жизни, что закачаешься.

Малая столовая оказалась уютной, если так можно назвать зал с лепниной и видом на заснеженный сад. В центре стоял круглый стол, накрытый только на четверых. Максим Семёнович сразу поднялся, увидев нас, и его глаза на мгновение потеплели

Садись, Мари, — он указал на стул рядом с собой. В центре, между ним и мамой, лицо женщины сияло от сдержанной радости.

Как только я села, Елена принялась заботливо накладывать мне на тарелку нежное мясо и овощи, словно пыталась за один обед компенсировать девятнадцать лет голода. Отец, не сводя с меня внимательного взгляда, лично налил мне сок в тяжелый хрустальный бокал.

— Расскажи нам, — Максим Семёнович откинулся на спинку стула. — Как ты жила всё это время? Мы... мы восстановили хронологию твоих перемещений, но я хочу услышать это от тебя.

Я пригубила сок, чувствуя его терпкую сладость.

— Ты ведь и так всё знаешь, — я посмотрела отцу прямо в глаза. — Твои ищейки наверняка уже доложили, как бабка тряслась над каждым моим шагом.

— И всё же, — мягко настояла Елена, подкладывая мне еще кусочек.

— Сейчас я понимаю, что это была жизнь в тени, — я начала говорить, и слова падали, как холодные камни. — Постоянные переезды, никакой привязанности. Бабушка запрещала дружить и возможно сама отваживала от меня людей, которые потенциально могли бы стать мне близки, запрещала выделяться. Колледж... я хотела хотела рисовать. Но она вцепилась мертвой хваткой: «Тебе по характеру подойдёт только тихая работа, только книги». Оказывается она просто прятала меня в архивах, чтобы я никогда не попала в поле зрения камер или прессы.

Максим Семёнович сжал вилку так, что металл едва заметно прогнулся.

— Она знала, чью дочь прячет. Мы найдем тех, кто ей платил, Мари. Это я тебе обещаю.

Обед продолжался в немного неловком, но важном для нас единстве, наполненном заботой и любовью людей, которых я не знала, но уже сейчас всей душой тянулась к ним. Под конец, когда подали чай, отец внезапно стал серьезнее.

— Есть еще кое-что. Твой... — он запнулся, подбирая слово, — Демьян. Он уже знает, что ты у нас. Наш человек сообщил, что в его особняке сейчас настоящий ад. Он понял, кто тебя забрал, и, судя по всему, готовится к войне.

Саша недобро усмехнулся:

— Он думает, что может прийти сюда и качать права. Пусть попробует. Мы ждем его.

Я посмотрела на свои руки. Пальто Демьяна сожжено, его дом остался в прошлом, но я знала: он не отступит.

Этот месяц в поместье Ольшанских стал для меня временем медленного, почти болезненного оттаивания. Тишина здесь была другой — не гнетущей, как в «золотой клетке» Демьяна, а живой, наполненной звуками настоящего дома.

Утро теперь начиналось не со страха перед его шагами, а с тихого стука мамы в дверь. Она заходила с неизменной улыбкой, присаживалась на край кровати и просто гладила меня по волосам, пока я просыпалась. Она учила меня заново любить ландыши, заполняя ими каждую вазу в моих покоях, и рассказывала истории о том, как я маленькой пряталась в её гардеробной.

Через неделю я впервые назвала её мамой. Слово сорвалось с губ само, когда она заботливо поправляла мне шарф перед прогулкой. Она замерла, её глаза мгновенно наполнились слезами, и мы простояли на крыльце несколько минут, просто обнявшись.

Максим Семёнович же окружал меня невидимой, монументальной защитой. Он брал меня с собой в кабинет, усаживал в глубокое кожаное кресло и подолгу объяснял, как устроена наша империя. Он смотрел на меня с такой гордостью, будто я была его самым ценным существом, его триумфом над судьбой.

— Папа, — позвала я его однажды, прервав его отчет по поставкам. — Ты правда никогда не прекращал меня искать?

Он отложил ручку, и его небесно-голубые глаза стали непривычно влажными.

— Ни на секунду, Мари. Каждый день был битвой за то, чтобы дожить до этого момента.

Саша стал моим личным «громоотводом». Он постоянно подкалывал меня, таскал на конюшню, учил стрелять из пистолета в тире и матерился тише, если мама была рядом. Он заполнял собой всё пространство, не давая мне проваливаться в тяжелые мысли.

Но тень Демьяна всё равно висела над поместьем.

За этот месяц он приезжал к воротам пять раз. Каждый раз это был визг тормозов его черного внедорожника и глухой рык, долетавший до моих окон. Он требовал встречи, он угрожал, он предлагал любые деньги и сделки. Охрана Ольшанских стояла стеной, а Саша лично выходил к воротам, чтобы с наслаждением послать его по известному адресу.

Но по ночам, когда дом погружался в сон, тишина становилась слишком тяжелой. Я лежала в своей идеальной детской, глядя на тени от сосен на потолке, и вдруг ловила себя на том, что прислушиваюсь. Нет, не к шагам охраны в коридоре. Я ждала тот самый тяжелый, властный шаг, который знала до последнего звука.

Я начала замечать странные вещи. Мои пальцы непроизвольно искали край шелкового одеяла, словно пытаясь нащупать текстуру его рубашки. В библиотеке я выбирала книги, которые мы могли бы обсудить. А когда к воротам в очередной раз с визгом подлетал его внедорожник, я не пряталась в глубине комнаты. Я замирала у окна, прячась за портьерой, и моё сердце предательски ускоряло бег.

Это пугало. Я злилась на себя, кусала губы до крови, но правда просачивалась сквозь все заслоны: я скучала. Мне не хватало его янтарных глаз, его низкого голоса, даже того удушающего внимания, от которого я так отчаянно бежала.

В один из таких вечеров, сидя у зеркала, я поймала свой взгляд и замерла. Я осознала, что та страшная ночь в башне больше не вызывает во мне того парализующего ужаса. Гнев выцвел, оставив после себя лишь горькое понимание. Я простила его. Частично, где-то в самой глубине души, я приняла тот факт, что он — сломленный человек, который просто не умел любить иначе.

Он был единственным мужчиной, который когда-либо мне нравился. Еще тогда, в баре, когда он танцевал. И в душе надеялась что приедет именно он. Меня тянуло к нему, как магнитом. И эта тяга никуда не делась — она просто затаилась под слоями родительской опеки.

— Мелкая, ты опять в облаках? — голос Саши вырвал меня из мыслей. Он вошел в комнату, подозрительно глядя на моё задумчивое лицо. — Ты же знаешь, этот ублюдок снова ошивался у ворот. Папа приказал охране стрелять на поражение, если он пересечет линию.

Я вздрогнула. Мысль о том, что в Демьяна могут выстрелить, отозвалась во мне резкой, почти физической болью.

— Саша... — я запнулась, не зная, как выразить то, что творилось внутри. — А что, если он не хочет причинить вред? Что, если он просто... хочет поговорить?

Брат нахмурился, его черные глаза недобро сузились.

— Поговорить? После всего? Мари, не вздумай. Он болен тобой. И папа его к тебе не подпустит и на пушечный выстрел. Забудь.

Я кивнула, опуская глаза. Но в эту ночь я снова долго не могла заснуть, вспоминая, как он омывал мои раны в той ванне. Ольшанские дали мне имя и безопасность, но конечно они знали. В этом доме стены имели уши, а у папы были глаза в каждом углу города, включая особняк Демьяна; отчёты садовника-шпиона не оставляли места для иллюзий, сухо перечисляя факты моего затворничества и те страшные слухи, что ползли среди прислуги после той ночи. Мама плакала, едва касаясь моей кожи, папа багровел от ярости при каждом его упоминании, а Саша в открытую чистил оружие, и мне не нужно было произносить ни слова, чтобы понять: они в курсе каждой детали моего унижения, каждого синяка и того самого следа на ключице, который Демьян оставил в безумном порыве, буквально вгрызаясь в меня, словно пытаясь пометить.

Прошел месяц, и тишина со стороны Демьяна, сменившая его яростные наезды к воротам, стала казаться мне затишьем перед настоящим штормом. Родители окружили меня такой заботой, что я почти поверила, будто прошлое можно стереть, но они не понимали одного: Демьян не умеет отступать.

В тот вечер небо над поместьем затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, предвещая первый серьезный снегопад. Мы сидели в гостиной, папа читал газету, а мама перебирала эскизы для моего нового гардероба, когда тишину разорвал оглушительный, ни на что не похожий звук — скрежет рвущегося металла и тяжелый удар, от которого вздрогнули оконные рамы.

Что за черт?! — Саша вскочил, выхватывая пистолет из-под журнального столика.

Мы все бросились к панорамному окну. Моё сердце пропустило удар: черный бронированный внедорожник Демьяна, превращенный в груду искореженного железа, протаранил кованые ворота, буквально вырвав их с петлями. Он не стрелял. Он не нападал. Он просто въехал в лоб, игнорируя предупредительные выстрелы охраны.

Дверь машины со скрипом отворилась. Демьян вышел, пошатываясь. На его лице смешались кровь из разбитого лба и безумная, пугающая решимость. Он был без оружия, только с руками, выставленными вперёд.

— Этот человек совсем обезумел, — прорычал Саша, снимая предохранитель. — Он пришел сюда сдохнуть?

Я смотрела на Демьяна через стекло. Он выглядел жалко и величественно одновременно — человек, который поставил на кон свою жизнь ради одного моего взгляда.

Охрана отца мгновенно взяла его в кольцо. Десятки стволов были направлены ему в грудь, красные точки лазерных прицелов плясали на его темной рубашке, но он даже не смотрел на них. Его взгляд был прикован к окнам второго этажа, где за тяжёлыми портьерами была я.

Папа стоял рядом со мной, его пальцы до белизны сжалсь в кулак. Я видела, как на его шее вздулись вены от ярости, но в этой ярости теперь сквозило и странное, тяжелое недоумение. Демьян пришел один. Без оружия. Он буквально подставил себя под пули, нарушив границы поместья самым самоубийственным способом.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Месяц тишины, месяц моей новой, правильной жизни — и вот он здесь, разбитый, окровавленный, но всё такой же одержимый.

— ОЛЬШАНСКИЙ! — его голос прорезал утренний туман, властный и тяжелый. — Выходи! Или я начну диктовать условия твоим адвокатам прямо отсюда!

Папа вышел на крыльцо, Саша встал плечом к плечу с ним, держа в руках пистолет. Я же замерла в тени колонн.

— Ты пришел сдохнуть на моем газоне? — папа прищурился, и его небесно-голубые глаза стали стальными. — Ты похитил мою дочь, ты...

— Я взял вашу дочь в жены перед богом и плотью, Максим! — перебил его Демьян, и по рядам охраны прошел шепоток. — Мы прожили месяц под одной крышей. Я забрал её невинность. Я оставил на ней свой след, который вы не сотрете.

Мама вскрикнула и прижала платок к губам. Саша рванулся вперед, но папа удержал его за плечо.

— Она — Мария Ольшанская, — процедил отец сквозь зубы. — Ты — никто. Грязь, которую я сотру.

Демьян стоял перед крыльцом, игнорируя направленные на него стволы. Он видел, как Саша держит его на мушке, и как рука Максима Семёновича дрогнула, готовая отдать приказ.

— Убей меня сейчас, Максим, и ты никогда не узнаешь, где спрятаны оригиналы документов о похищении Мари, — голос Демьяна прозвучал как удар хлыста.

Папа замер. Его глаза сузились.

— О чем ты бредишь, щенок?

— О том, что девятнадцать лет назад твою дочь украл не случайный прохожий. Это был заказ. И я знаю, чья подпись стоит на чеке, — Демьян криво усмехнулся, вытирая кровь со лба. — В моем сейфе в банке лежат признания той самой «бабки» и банковские проводки. Если я умру или если Лика не станет моей женой — эти документы автоматически отправятся в прокуратуру и прессу.

Он сделал шаг вперед, его взгляд стал безумным и торжествующим.

— Но есть нюанс. В этих бумагах замешан человек, который сейчас очень близок к тебе. Если это всплывет — твою империю разнесут суды и проверки. Ты потеряешь всё: бизнес, репутацию и возможность отомстить настоящим похитителям.

Саша прорычал что-то нечленораздельное, но папа выставил руку, останавливая его.

— Ты блефуешь, — процедил отец.

— Проверь, — бросил Демьян. — Но вспомни тот день, когда Мари исчезла. Кто первым пришел к тебе с соболезнованиями? Кто предложил «помощь» в поисках, которые зашли в тупик? Я даю тебе имя этого предателя в обмен на кольцо на пальце твоей дочери.

Я смотрела на них двоих — два хищника, делящих мою жизнь. Демьян переиграл их. Он принес им не только «позор» моей потерянной невинности, но и голову настоящего врага. Он сделал так, что убить его сейчас — значит похоронить правду о моем похищении навсегда.

— Ты хочешь купить её? — голос папы дрожал от ярости.

— Я хочу узаконить то, что уже произошло, — Демьян перевел взгляд на меня, и в его глазах вспыхнула та самая пугающая нежность. — Мари... Лика... она уже моя.

Максим Семёнович молчал долго. Слишком долго. Он смотрел на меня, на окровавленного Демьяна, на Сашу, который едва сдерживался, чтобы не нажать на курок.

— Заходи в дом, — наконец бросил отец, разворачиваясь.

Демьян не ответил. Он просто смотрел на меня, и в этом взгляде была такая одержимая радость, что мне стало страшно.

Он вошел в кабинет отца, оставляя на светлом ковре капли крови из разбитой брови. Он не выглядел поверженным — в его осанке сквозила та самая хищная уверенность, которая когда-то заставила меня подчиниться. Отец сел за массивный стол, Саша замер у дверей, скрестив руки на груди и не сводя с гостя яростного взгляда. Я пристроилась в углу, в тени книжных стеллажей, чувствуя, как воздух в комнате вибрирует от напряжения.

Тишина в кабинете стала осязаемой. Папа медленно поднял взгляд на Демьяна. В его глазах боролись жажда мести и ледяной расчет бизнесмена. Позор дочери против головы предателя.

— Ты хочешь взять наше согласие правдой о её прошлом? — папа перевел взгляд на меня. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты заставил её жить в аду месяц, зная, кто она?

— Я не знал, кто она, до того вечера, когда ты пришел ко мне в дом! — рявкнул Демьян, и в его голосе прорезалась та самая болезненная искренность. — Я увидел её в баре. Я влюбился в Лику, а не в Ольшанскую. Но теперь я знаю правду. И я не отдам её. Она уже моя — душой и телом. Я был у неё первым, Максим. И я буду последним.

Саша дернулся, грязно выругавшись, но папа остановил его жестом. Максим Семёнович долго смотрел на Демьяна, а затем медленно повернулся ко мне.

— Мари, — его голос прозвучал мягко, но в нем слышалась сталь. — Подойди сюда.

Я вышла на свет. Демьян затаил дыхание, глядя на меня с такой невыносимой жаждой, что мне стало больно. Папа взял мою руку в свои.

Отец медленно посмотрел на меня. Его глаза были полны такой невыносимой боли, будто он сам подписывал себе смертный приговор. Для него, человека чести, этот выбор был между гибелью семьи и продажей собственной дочери её мучителю.

— Мари... — его голос надломился. — Ты слышала его. Этот... человек... принес мне голову предателя, которого я искал девятнадцать лет. Но цена — ты. Я не могу заставить тебя. Скажи одно слово, и я прикажу Саше спустить курки, чего бы нам это ни стоило. Мне плевать на порты и репутацию, если ты скажешь «нет».

Брат, стоявший у двери, едва не рычал, сжимая рукоять пистолета.

— Отец, не слушай его! Дай мне секунду, и этот выродок больше не произнесет ни слова. Мы сами найдем крысу! Мари, не смей соглашаться, слышишь?!

Я чувствовала, как внутри меня все кричит от противоречий. Я смотрела на маму, которая беззвучно плакала в углу, и на Сашу, чье лицо превратилось в маску ярости. Если я откажусь, Ольшанские вступят в войну, которая их уничтожит. Если соглашусь — я навсегда повяжу себя с человеком, который надругался надо мной.

Но глядя на Демьяна, я понимала: за этот месяц в разлуке я не просто скучала. Я изголодалась по его тяжелому взгляду. Мое прощение, рожденное в тишине детской комнаты, теперь требовало выхода.

— Я согласна, — выдохнула я, и этот звук заставил отца вздрогнуть, будто от удара. — Не хочу, чтобы наша семья снова прошла через ад из-за тайн прошлого. Я выйду за него. — сказала почти шепотом. Забился ладонь из его рук и направляясь к Демьяну.

Я подошла к нему вплотную, глядя прямо в его лихорадочно блестящие медовые глаза.

— У меня тоже есть условия. Первое: брачный контракт, по которому половина твоих активов, включая порты, отходит мне в личную собственность. Это гарантия того, что я больше никогда не буду зависеть от твоих прихотей. Второе: ты сейчас же называешь имя похитителя. И третье... — я сделала паузу, чувствуя, как внутри закипает холодная уверенность. — Ты больше никогда не посмеешь поднять на меня руку или ограничить мою свободу. Ты хотел жену? Ты получишь партнершу, равную тебе по силе. Если ты хоть раз нарушишь это — я уничтожу тебя твоими же деньгами.

Демьян смотрел на меня с таким восторгом, будто я была его личным божеством. Он ожидал страха или слез, но не этой стальной воли.

— На всё согласен... — выдохнул он. — Всё, что хочешь, Мари.

Отец тяжело опустился в кресло, закрыв глаза. Я видела, как тяжело ему дается это решение, как он разрывается между желанием защитить меня и необходимостью узнать правду о моем прошлом.

— Сейчас же составим бумаги, — бросил папа Демьяну, не глядя на него. — И назови имя.

Саша с размаху ударил кулаком по косяку двери, выходя из кабинета. Он не мог этого вынести, но я знала: я поступаю правильно. Для семьи. И для себя.

______

Эта глава далась мне непросто, поэтому мне особенно важно ваше мнение. 🙏

Буду признательна за звёздочки и любой фидбек. Не стесняйтесь критиковать — я хочу расти вместе с этой книгой!

С любовью, Рика Аста🖤