Глава 32

Думал, Горбачёв на следующий день меня дёрнет — поинтересуется, как поговорил. Но нет — похоже, у генсека других забот полно.

А может, меня «слушают», и он и так в курсе всех разговоров?

Ну и пусть слушают — вообще не парит: по телефону я ничего особенного не говорю. Да и, скорее всего, у генсека и без Румынии головняка хватает.

Так что и я в это лезть перестал — «голоса» больше не слушаю. Что там в мире, и особенно в Румынии, — без понятия. А наша пресса и ТВ ничего внятного пока не сообщают.

Съезд наш, наконец, от разговоров перешёл к делу: сегодня одобрили концепцию радикальной экономической реформы и накидали поручений Верховному Совету СССР и Конституционной комиссии — поправить Конституцию, чётко разделить полномочия между Союзом, республиками и автономиями и прочее.

Я тоже времени зря не терял: оснастил машину противоугонными приблудами, а вечером двадцатого принял первых ходоков из народа. Как они вообще вычислили мой кабинет — ума не приложу.

После встречи с ними планирую поездку в Хакасию — депутатство всё же обязывает.

Нет, можно, конечно, попросить Шенина — он сейчас тоже в Москве, и вопрос бы решился быстро. Но лучше самому засветиться перед народом.

Тем более повод есть. С четвёртого по восьмое в Абакане будет проходить международный турнир по хоккею с мячом. Приедут норвежцы, шведы… Да, точно, какой-то «Болтик» от них будет.

Мне же предстоит этот турнир открыть. Буду, так сказать, свадебным генералом — ленточки резать, речи толкать… Ну и заодно свои депутатские дела порешаю.

А дело в том, что первого декабря восемьдесят девятого в Хакасии всерьёз заговорили о расширении самостоятельности области — по инициативе обкома и при поддержке облисполкома.

Не о полной независимости, конечно, а хотя бы в экономике — чтобы самим решать, куда тратить деньги и как вести хозяйство, а не ждать указаний сверху.

Вообще, в Хакасии уже давно добиваются большей самостоятельности: местные власти стремятся расширить свои полномочия и снизить зависимость от края и центра. А уж их желание оставлять деньги у себя — давнее и вполне объяснимое.

По инициативе обкома было подготовлено обращение в ЦК КПСС и на Съезд народных депутатов СССР. В нём прямо говорилось, что существующий статус Хакасии во многом носит формальный характер и «не обеспечивает ни полноценного развития экономики, ни должного внимания к национально-культурным вопросам хакасского народа».

— Слышал, слышал про их выступление на Съезде, — кивнул Власов, когда я в четверг перехватил его в кулуарах и коротко изложил суть событий в Хакасии. — Уже думаем, что можно предпринять… К концу года подготовим постановление от Совмина. Хочешь поучаствовать — я только за. Всё-таки это твой регион.

— Я считаю, область должна в большей степени сама отвечать за результаты хозяйствования — за доходы, расходы и развитие экономики, а не быть просто передаточным звеном между местом и Красноярском… Это, кстати, вполне совпадает с хакасской линией на самоуправление и самофинансирование. Я тут их предложения глянул: что-то подправил, что-то, на мой взгляд, вполне рабочее. Посмотрите? — вытаскиваю я листы из папки.

— Постараюсь не затягивать с постановлением, — Власов пробегает глазами мои бумаги. — Но, как у вас, у молодых, говорят… дашь на дашь. Заедь к дочке, а? Внучка по тебе соскучилась… Женить тебя, что ли, на ней?

— На внучке? — туплю я.

— На Марине! — фыркнул он. — Да шучу, я шучу… Не бойся.

Ну и шуточки у предсовмина…

— На выходных буду у неё как штык, — обещаю я.

— Да у нас в выходные же заседания. И двадцать четвёртого — особенно важные… — рассеянно замечает Александр Владимирович, не отрываясь от бумаг. — А запросы у хакасов серьёзные: пять процентов с оборота, пятнадцать с прибыли и восемьдесят с подоходного хотят… Это ты цифры почеркал?

— Я! — киваю. — Зато ещё и от госзайма с лотереями добавил — пятьдесят процентов.

— Вот твои цифры можно принять: четыре, двенадцать, шестьдесят… — Власов явно увлёкся чтением. — Постановление у нас уже в общих чертах есть, так что дам твои контакты ответственному. Перед публикацией и подписью — прочтёшь.

— Там ещё один важный пункт добавил… Резервный фонд области — чтобы формировался за счёт собственных средств.

— Видел. Тоже грамотно. Растёшь, Толя, — хвалит меня предсовмин. — Ладно, пошли. Сегодня серьёзный день — конституцию будем менять!

Да, сегодня голосуем по поправкам в Конституцию. И регламент наконец-то утвердили. А то на Съезде порой такой бардак, что слышно только тех, кто горлом берёт.

Если по сути — ничего революционного не случилось: подтвердили, что голосовать можно с восемнадцати, а избираться — с двадцати одного.

Только статью 100 перелопатили основательно. Это как раз про выдвижение в депутаты. Теперь кто угодно может выдвинуть свою кандидатуру: трудовые коллективы, общественные организации, вузы, техникумы, собрания по месту жительства, военные — по частям.

Хочешь — соседа выдвигай, хочешь — себя любимого. И главное — число кандидатов не ограничено. В бюллетень могут вписать хоть десяток фамилий.

На бумаге, конечно, красиво. Равные условия, расходы из общего фонда: государство плюс добровольные взносы… А в реальности в эту дверь ломанутся все, кому не лень. В том числе люди, далёкие от политики.

Съезд уже сейчас временами больше на цирк похож — перебивают, спорят, кричат с мест. Дальше будет только интереснее.

В регламенте был ещё один момент, который меня заинтересовал: Верховному Совету дали право выразить недоверие Правительству СССР. Но не просто так — для этого требуется большинство не менее двух третей.

Вещь серьёзная. Вопрос только, рискнут ли депутаты этим правом воспользоваться.

Хорошо поработав, иду домой и, наконец, включаю западные «голоса». Сразу натыкаюсь на запись выступления Чаушеску. Румынский лидер соизволил-таки вернуться из Ирана и уже сегодня днём выступил перед своим народом.

По-румынски я, понятно, не бум-бум, так что жду перевода…

И — ничего. Ни слова сочувствия погибшим и раненым. Ни уступок митингующим. Ни даже признания проблемы.

Ах да… Милю сняли!

Убрал ли он армию в казармы, были ли встречи с рабочими — чёрт его знает. Спросить не у кого. Но если Чаушеску так лютует, значит, у Василя совесть всё-таки была.

Что-то ещё пытались сказать про нашу, пока ещё, Литву…, но у меня за весь день и так уже уши опухли от всей этой говорильни.

Ложусь спать.

На завтра у нас по плану принятие закона о статусе депутата. Мне это вообще не интересно — и так ясно, что примут. Так что решаю прогулять заседание и заехать к себе в ЦК.

В гараже моя «Ауди» опять привлекла внимание местных водил — пришлось уделить время заинтересованным и рассказать об основных фишках немецкой тачки. Поэтому на работу я заявился уже тогда, когда в кабинете вовсю кипела работа. Да ещё какая — раз Гриша лично здесь, подбадривает народ своим присутствием.

— Что за переполох? — тихонько спрашиваю у Оксанки.

— Литовская компартия проголосовала за выход из КПСС, — так же шёпотом отвечает она.

Ибитца сердце перестало… Я сразу припомнил недавний разговор с Вилкасом.

С этой Румынией всё из головы повылетало — про свои дела совсем забыл. А ведь нашему отделу стоило бы хоть немного подготовиться к такому повороту… глядишь, и недовольство начальства можно было бы смягчить.

— Вот, пробегись глазами, — подошедший ко мне шеф протягивает бумагу, где уже накиданы разные варианты действий.

— Так это бумага от организационного отдела. Мы тут каким боком? — не понимаю я.

— Толя, всем надо свои предложения дать, хоть это и не наш сектор ответственности, — поясняет Гриша.

— Оксан, Григорий, они в наших банках держат миллионы… я про Литовскую компартию… Внешторгбанк, Сбербанк…

— Твою ж мать… — выругалась вдруг тётка. — Раз из компартии вышли, то хрен им, а не деньги!

Мы с Григорием с недоумением уставились на коллегу. Такого от неё не слышал ещё никто… Обычно Оксана Петровна всегда умела держать себя в руках, а тут, видно, проняло.

— Оксана, быстро вноси это отдельным пунктом! И по имуществу тоже! — командует Шумин и хвалит меня: — Молодец, Толя, это важно… Пожалуй, надо даже Горбачёву сообщить… А то он уже второй день на взводе.

«Вот почему генсек не интересовался звонком румынского министра… Тут и своих внутренних проблем хватает», — понимаю я причину его отвлечённости.

— А надо ли создавать компартию Литвы на платформе КПСС? — размышляю я. — Там много делегатов осталось?

— Человек двести из тысячи с гаком, — прикидывает Гриша, пока Оксанка строчит.

— Тогда создать стоит. И всё имущество — ей. А ещё лучше… — на секунду задумываюсь. — Исключить из КПСС всех, кто вышел. Полностью. Раз они больше не в партии — никаких прав на имущество у них быть не должно.

Делаю паузу, сам удивляясь, насколько жёстко это звучит, но продолжаю:

— И направить силы правопорядка на места. Пусть заберут ключи от кабинетов, всё под охрану возьмут…

— Хочешь горячую точку и в Прибалтике? — скривился Гриша.

— Это предложение от ЦК, — пожимаю плечами. — Примут или нет — не нам решать. Пусть Политбюро думает. Но счета заморозить надо немедленно.

— Пленум ЦК КПСС, скорее всего, будет принимать постановление…, но в целом ты прав. Мы свои предложения дадим, а за всё отвечает Болдин, — немного успокаивается Гриша.

Да и если вдуматься — откуда у литовской компартии эти миллионы? Не из взносов же, честное слово. Основные деньги — из системы, из общего котла. То есть, по сути, народные.

И получается занятная картина: с идеологией вашей мы не согласны, мы уходим…, но кассу, будьте добры, оставьте нам.

Вот так страну и растащат по кускам, пока наверху будут раздумывать и оценивать ситуацию.

Чёрт, а ведь надо ехать на Съезд. Знаю я этого меченого — будет мямлить, искать компромиссы: как бы никого не обидеть, как бы не обострить…

А сейчас — ВРЕМЯ БИТЬ ПЕРВЫМ!

Но бить будем аккуратно. По закону.

Так-с… что мы имеем? Делегаты избирались по Уставу КПСС, на её платформе. Значит, и мандат у них — на работу внутри партии. Не вне её.

Плохо, что не помню, как всё дальше развивалось… Вроде войска вводили. Смутно вспоминаются танки у телецентра… Но, скорее всего, не сейчас — позже.

Чёрт… Не особо я тогда политикой интересовался — больше девочками…

Кстати, о «девочках»: надо бы завтра заехать в институт. Давно там не появлялся. Пока у меня халява — выступления за сборную прикрывают. Но стоит только завязать со спортом, и всё это мгновенно закончится. Вижу же, как пашут на занятиях бывшие именитые спортсмены… И никаких им поблажек.

На следующий день утром я отметился на паре семинаров и до Дворца съездов добрался только после обеда, вернее, ближе к вечеру. Главные законопроекты к этому моменту уже приняли.

Зато как раз сейчас Горбачёв зачитывает записку группы депутатов. Литовские решения там называют «новым усилением сепаратистских настроений» и «большой опасностью». Разумеется, генсек с этим не согласен и… озабочен.

И всё? Жаль, на трибуну мне так просто не пробиться… Я бы там от души высказался.

К сожалению, с Горбачевым поговорить не удалось — он быстро слинял какими-то своими потайными тропами, а вот с Ельциным обсудил эту новость всласть. И наши мнения ожидаемо не совпали.

— Борис Николаевич, сам принцип организации партии в Уставе сформулирован как демократический централизм! — с жаром доказываю я. — А это и строгая партийная дисциплина, и подчинение меньшинства большинству, и — внимание — обязательность решений высших органов для низших!

— С этим, Толь, не спорю. Но что Устав? Мы вчера Конституцию меняли — и ничего, — парирует Ельцин. — И потом… они ведь не перестали быть коммунистами. Просто оформили развод с центром. В котором, между прочим, к ним не особо прислушивались.

— Правильно, Борис! — поддержал Ельцина проходивший мимо Юрий Афанасьев.

Про этого политика в будущем я, кстати, не слышал, а сейчас он — фигура заметная: авторитетный депутат, один из критиков партийной монополии.

И ведь подкрался же, гад, незаметно…

— Чё правильного? — дёрнулся было я в его сторону, но вовремя осёкся: всё-таки я не Бейбут.

— Вот такое агрессивно-послушное большинство сейчас на Съезде и превалирует, — бросил критикан и, на всякий случай, аккуратно, бочком, ушёл от зоны контакта со мной.

И правда… чего это я завёлся? У меня самого нет особого желания оставаться в одной стране с «трибалтами». Не хотят — пусть валят. Баба с возу — кобыле легче.

Но деньги пусть оставят. И прочее имущество — всё, что было до «развода», как выразился БН.

Выступить, что ли, на Съезде? Горбачёв слово даст — в этом почти не сомневаюсь. Но вот получится ли у меня с такой трибуны глаголом жечь?.. Могу ведь и растеряться.

Да и не оратор я, если честно, несмотря на недавние успехи. А с бумажки такое зачитывать… так себе идея.