Глава 27

— Братуха, а ты по какому случаю нетрезвый? — осторожно интересуюсь я.

— Да вот… чуток опохмелился в буфете. Вчера с корешами нормально так посидели в гостинице.

— Это ты зря, — вздохнул я. — Несёт от тебя будь здоров. А если кто заметит?

— Ну и что? Ты же заметил — и что? — лыбится Карамчаков, довольный своей железной логикой.

Капец логика… Выгнать его, конечно, не выгонят, но зачем себе репутацию портить?

— А спорт, что ли, бросил? — спрашиваю товарища.

— Не… В этом году серебро Кубка мира взял и бронзу чемпионата. В следующем золото заберу, — хвастается он.

— А где Кубок мира проходит? — интересуюсь я, прикидывая, как бы этого чемпиона от греха подальше спровадить, пока он тут, на Съезде, не отличился.

— В Толидо, в Штатах обычно. Бывают, правда, исключения… В Улан-Баторе вот два года назад было…

— Слушай, дело к тебе есть… Сам уйти не могу, а ты всё равно лыка не вяжешь… Сгоняй до моего кореша. Он в Выхино живёт. Сейчас записку черкну… Пусть пулей мчится на Новый Арбат, получает удостоверение — там в канцелярии в курсе — и кабинет мой обустраивает. До вечера надо успеть: вечером у меня там встреча.

— Ох ты… У тебя свой кабинет? — удивился Серёга.

— Ага… — не без удовольствия подтвердил я.

Он почесал затылок, явно пытаясь собрать мысли в кучу.

— Может, я сам чем помогу с кабинетом? Чёрт его знает, где это Выхино твоё…

— Там замок надо поменять… да порядок малёха навести. Хотя для этого, думаю, уборщицу найти можно… А в принципе — чего нет? Сделай, если не в падлу.

— Корешу помочь мне никогда не в падлу, — кивнул Серёга. — С уборкой уж сам как-нибудь, а замок сменю. Надо только глянуть, какой купить.

Да мне, в общем, всё равно, что он там будет делать — лишь бы его пьяная морда тут не светилась.

Так-то парень он мирный. Ну выпил с друзьями — бывает… Душа у Серёги широкая.

Объясняю, куда ехать, и даю номер кабинета Эдуардоса.

— Секретарша у моего шефа — красотка. Смотри, в обморок не упади, — шучу я.

— Да я, знаешь… да у меня их столько…

— Ой, меня-то не лечи! — отмахнулся я. — Будешь там стоять и краснеть, как школьник. А девица реально бомба. Я в первый раз увидел — вообще забыл, зачем пришёл.

Он фыркнул, но в глазах мелькнул интерес. Вот ещё один стимул для него свалить отсюда.

Беру Серёгин московский адрес и иду наскоро перекусить — хоть бутерброд какой перехватить, пока обед не закончился.

На выходе из буфета меня останавливает Илюха. Он только с утра прилетел и даже слегка опоздал к началу заседаний.

— Наша группа вся тут: Генка Лешнёв, Данька, Славка… — перечисляет он депутатов от Союза интернационалистов.

Афганцы — костяк, это да. Ребята надёжные, проверенные. Но у меня в группе не только они. И, если всё сложится, скоро народу там прибавится.

— Да ладно тебе о делах… Как сын? Как Ленка?

— Приветы тебе передают. В смысле, Леночка передаёт.

— Давай! — шутя протягиваю я руку.

— В гостишке лежит, — подмигивает Илья, окончательно сбивая меня с толку.

— Запиши номер кабинета на Новом Арбате. После заседания у меня собираемся, — бросаю я и тороплюсь в зал, по пути высматривая ещё одного нужного мне человека — Лену из Узбекской ССР. Остальных соберёт Валентин Тутаев — человек Власова и формальный лидер нашей группы. Ну и Илюха своих подтянет.

Но Лену я так и не нашёл. Чёрт… и номер её телефона забыл. Так бы созвонились ещё до Съезда.

До конца дня — ничего важного или интересного: регламент да прочая хрень, которая принималась депутатами почти единогласно.

После работы едем на собрание моей группы на машине Лешнёва. В салоне нас пятеро здоровых мужиков — втиснулись с трудом. Мне, из уважения, даже переднее место хотели уступить, но я отказался — посадил туда разкабаневшего Илюху.

Поднимаемся на лифте, а я прикидываю: Карамчаков там или уже свалил? Ключей-то новых у меня нет, да и толком я его не инструктировал…

Оп-па… На двери уже красуется вывеска: «Депутат, член Верховного Совета… комиссия такая-то… Штыба А.В.».

Уверен, Инга постаралась.

Дёргаю дверь — закрыто. Чёрт… народ сейчас подтягиваться начнёт. Прямо в коридоре, что ли, заседание устраивать?

Уже собираюсь идти в приёмную — срочно выбивать нам хоть какой-нибудь угол, — как вдруг изнутри раздаётся характерный звук: ключ в замке поворачивают. Дверь открывается, и на пороге появляется заспанный Серёга.

Морда ещё помятая, взгляд мутный — похмелье никуда не делось. Но хоть замок сменил — и то хлеб.

Кабинет у меня, не сказать чтобы большой, — обычное рабочее помещение без особых изысков: два дивана, с десяток стульев, моё кресло, стол буквой «Т», шкаф да тумба. Телефона пока нет — как и прочих благ цивилизации.

Хотя один плюс всё же имеется — туалет через коридор, буквально напротив. Удобно. В некоторых ситуациях.

— Чёрт… голова трещит… — жалобно мычит Карамчаков.

— Народ, я вас чего собрал… — начинаю я. — По поводу готовящегося закона о статусе депутатов. Там ряд новшеств намечается…

— Жильё выдавать будут? — морщась, шутит Серёга.

— Тебе могут. Служебное. Как депутату Верховного Совета… — усмехаюсь я. — Но материальные блага — не главное. Давайте сначала по полномочиям пройдёмся.

Пока я говорил, народ потихоньку подтягивался, но вместо ожидаемых двух десятков набралась едва ли половина. Вали Тутаева нет — впрочем, он и не обещал прийти. Нет и тяжеловеса — предисполкома Сергиенко.

А вопросы посыпались сразу, как только я сделал паузу:

— И что, любой транспорт теперь бесплатный?

— Любой, если по служебной надобности, — кивнул я.

— Мы официальный запрос и раньше могли сделать…

— Могли, — соглашаюсь. — Только теперь будут чёткие сроки ответа. Хоть в Совет Министров пиши — обязаны ответить.

Ознакомив с новшествами, перехожу к главному — ради чего, собственно, всех и собрал.

— Хоть мы и входим в межрегиональную группу депутатов, это не значит, что у нас не может быть собственного мнения… — оглядел я собравшихся. — Дело в том, что готовится одна резолюция. На мой взгляд — в корне неверная. Черновик я уже видел.

Народ притих. Поняли: сейчас не про транспорт и льготы разговор, а про вещи посерьёзнее.

— Речь о постановлении с длинным названием: о политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении 1939 года…

— А что там такого? — недоумевает Илья. Видно, знает он об этом на уровне школьного учебника.

— Секретные протоколы, — коротко поясняю я. — О разделении сфер влияния. СССР их существование официально всегда отрицал. А сейчас планируется признать их юридически и объявить несостоятельными и недействительными с момента подписания.

Я сделал паузу, давая всем переварить новость. Во всяком случае тем, кто в теме.

— А это что значит? — продолжаю я. — Это значит, что вся Прибалтика может сказать: «Раз договор ничтожен — значит, и в Союзе мы незаконно». И пойдёт на выход.

Кто-то тихо присвистнул.

— И чёрт бы с ней, — махнул я рукой. — Думаете, у других стран не было подобных договорённостей? Были. И не меньше нашего. Только каяться и расплачиваться почему-то предлагается одному СССР.

— Ну признают и признают… — буркнул Серёга. Хоть ему и фигово, уходить он не собирается.

— Я за справедливость, — продолжаю. — Но это постановление — однобокое. Там ни слова про Мюнхенское соглашение тридцать восьмого года, ни про политику Англии и Франции, ни про попытки СССР создать антигитлеровскую коалицию… А эта странная фраза…

— «Собака — друг человека»? — вставляет кто-то из красноярских депутатов.

Лицо знакомое…, а имя — хоть убей, не вспоминается. Тот самый чувак, что летом в самолёте пытался меня споить. По-дружески, конечно.

— Нет, — хмыкнул я. — «Недействительны с момента подписания». А дальше что? Последствия куда девать? Границы как пересматривать? Решения сорокового года? Да любые международные договоры — с ними что делать? Поэтому предлагаю: в такой формулировке — голосуем против. Всем составом. Но предупреждаю — голосование будет открытым.

— Да пох… Надо — проголосую, — отмахнулся Илья. В общем-то, иного я от друга не ждал.

— А может, нам по теме выступить? — подал голос тот самый, смутно знакомый мне депутат. — Я о проблеме-то знаю, но про протоколы эти не слышал… Да и не думал в таком ключе. В самом деле, СССР ведь пытался договор с бесноватым заключить, а Европа сама с ним заигрывала. Можно, например, привести аргумент, как правая рука Гитлера, Рудольф Гесс, в Англию летал…

— Ты историк, что ли? — перебил его Лешнёв, уже поглядывая на часы и прикидывая, когда сможет попасть домой. А попадёт он позже других — ему ведь народ в «Москву» и «Украину» развозить: там мои депутаты живут.

«В леспромхозе он бригадирит!» — наконец вспомнил я этого улыбчивого парня — Владика Якутиса.

— Не историк… — смутился Влад. — Но читал про это много. И заметки пишу — исторические, для нашей газеты. Только бы понять сначала, что там за протоколы такие были…

— Вряд ли нас пустят на трибуну…, но попробуй набросать заявление от нашей группы, — соглашаюсь я.

День выдался тяжёлый, и я с облегчением вздохнул, когда он, наконец, закончился.

Вечером звоню домой.

— Давление у бабушки скачет, — буркнул в трубку отец. — Нужны лекарства разные. Поищи у себя в Москве. Запиши: каптоприл, резерпин, клофелин…

— Клофелин? Ты там точно названия читаешь? Что, в нашей аптеке нет?

— Что-то есть, что-то в Ростове искать надо. Думаешь, у меня время есть? Вера с детьми крутится, я весь день в совхозе. А бабушке только скажи «больница» — сразу обида на весь день. Тонометр ещё…

— Тонометр у нас же есть!

— Есть. Вера меряет. Но нужен нормальный. А у нас старый. Может, и врёт… Ты на Новый год не приедешь домой? — с надеждой спрашивает батя.

Домой… я уже и забыл, где у меня дом. А батя искренне считает, что этот неказистый домик в ростовской глуши и есть моя родина. А я… я уже не уверен, где она у меня теперь.

— Посмотрим, — отвечаю обтекаемо. — Что машина? Бегает?

— Чиню. Хоть и новая, а сам знаешь, какие у нас дороги…

Про машину бате рассказывать интересно. Пришлось минут десять слушать про подвеску, карбюратор и про председателя совхоза, который, зараза, уже который год не может привести в порядок дорогу до райцентра, — и только потом пойти в душ.

На следующий день нашлась прокурорша Миндубаева Лена, но почему-то в штатском.

— О, ты чего опоздала на Съезд? И почему без формы?

— Я не опоздала, — усмехнулась она. — За три дня приехала. Просто, чтобы Генку не провоцировать, затихарилась.

— А что, поматросил и бросил? — не удержался я.

— Ха! Это я его бросила! — гордо вскинула подбородок узбекская красавица. — Ты-то как живёшь?

— Да вот собираюсь машину покупать. Куплю — покатаю тебя по Москве.

— Буду ждать! — улыбнулась девушка. — Ладно, заседание начинается. Я там с нашим литератором сижу… Если что — я в России, запиши телефон, — деловито добавила она.

Я кивнул… и на секунду завис. «В России» — это она про гостиницу? Или я что-то пропустил, и Союз уже тихо развалился?

За всё заседание ничего интересного не произошло. Ну, по экономике выступил Рыжков. Ну, создали комиссию по доработке закона о конституционном надзоре… Всё как обычно: много слов, мало смысла.

Правда, в конце дня я всё же развлёкся: увидел, как Лешнёв подловил-таки Леночку и куда-то настойчиво её стал зазывать. Миндубаева бросила на меня просительный взгляд… Но нет — это уже ваши личные разборки.

Ещё Илюха приставал с вопросом, когда я заберу свои северную рыбку и икру. Оказывается, он мне их привёз и теперь это добро занимает половину холодильника в его номере — ему, видите ли, пиво ставить некуда.

Вот он на какой «привет» намекал!

В обед забегали Бейбут со Славновым — с новыми ксивами. Оба сияли так, будто им, ни много ни мало, ордера на квартиры вручили… Детский сад. Даже подкалывать неинтересно.

На следующий день, до начала заседаний, я успел заехать в аптеку и купить всё по списку для бабули. После работы зайду на почту — отправлю посылку домой.

Может, опять её сюда, в профилакторий, дёрнуть? Пожалуй, так и сделаю.

Весь день четырнадцатого тоже ничего путного не произошло — опять разбирали экономику, и я, прекрасно понимая, чем всё это закончится, особого интереса не испытывал.

Зато вечером в кулуарах пошли разговоры про Румынию. То ли началось там что-то, то ли ещё нет — толком никто не понимал. Кто-то из депутатов, наслушавшись зарубежного радио, уверял, что в одном из румынских городов уже были попытки митингов — какой-то народный фронт собирался.

Правда, по его же словам, секуритате сработала быстро: организаторов повязали, площадь перекрыли, и на этом всё вроде как закончилось.

— А что, Анатолий, как думаешь, будет успех у протестующих в Румынии? — неожиданно обратился ко мне Андрей Дмитриевич Сахаров, стоявший неподалёку с небольшой группой депутатов.

Вообще, кучковались тут все и всегда: по взглядам, по регионам, по знакомствам. И в этих кулуарных группках решений порой принималось не меньше, чем в зале заседаний.

Диссидент сегодня занимался тем же, чем и вчера, и позавчера: пытался, не мытьём так катаньем, добиться постановки на голосование шестой статьи Конституции. Выступал, кого-то уговаривал, собирал подписи. Теперь вот суёт мне новый текст обращения.

— А что там произошло? Чего митинговали? — интересуюсь я.— Карточки. Дефицит всего: бензина, продуктов. Отключения электроэнергии, — поясняет Сахаров.— У нас сегодня тоже свет моргал, — вставил кто-то из проходивших мимо депутатов. — И карточки уже почти в каждом регионе.— Это другое! — вспыхнул академик, и лицо у него сразу сделалось красным.

Я посмотрел на него и невольно насторожился.

— Андрей Дмитриевич, да к чёрту этих румын… У нас самих не легче. Забыли, как шахтёры митинговали? Вы себя поберегите… Давайте лучше я вам давление померяю. У меня и тонометр с собой есть.