Глава 24

— Откуда она это знает? — замерла молодая мама.

Откуда-откуда… прогрессивное обучение, называется. Я тут выяснил, что алфавит английский Лада уже знает, а вот слова запоминать не хочет, да и говорить ленится.

Тут главное — правильно подобрать стимул.

Помню, я так своего двоюродного младшего брата учил читать, когда нас, как обычно, на лето к бабушке сбагрили. По слогам он шпарил бодро: «ма… ши… на…». А вот целиком слово — не мог.

Выручил стратегический запас — пакет ирисок, который бабуля прятала от нас в своём огромном старинном буфете и выдавала строго «по случаю». Я, пронырливый, этот клад довольно быстро вычислил. А дальше дело техники: одно правильно прочитанное слово — одна конфета. Мотивация — железобетонная.

Через неделю брат читал так, что от зубов отскакивало. Тётя Ира, приехавшая за сыном, ни на минуту не поверила, что это моих рук дело. По её стойкому убеждению, научить её обожаемое чадо я мог только плохому. Впрочем, тут она была недалека от истины.

С Ладой хорошо сработал другой метод — за правильное слово или фразу полагалась какая-нибудь шалость. А их у меня — с горкой.

Например, «страшная лапа» — рука, которая вдруг начинает жить своей жизнью и охотиться на ребёнка. Или «гонки крабов» — это когда мы, перевернувшись животами вверх, на руках и ногах наперегонки бежим, вернее, ползём по комнате, вполне возможно, пугая соседей снизу.

Но больше всего Ладе зашла игра «ты — взрослая, я — ребёнок». Это когда мы меняемся ролями, и она начинает меня воспитывать.

Кстати, много интересного узнал о Марининых методах воспитания.

— Толечка! — пищит малявка. — Скушай супчик, а я тебе пироженку дам!

— Ребёнок, ты угомонишься сегодня или опять попу бить?

— А тебе бьют попу? — удивился я, ведь зашуганной Ладка совсем не выглядит.

— Не…, но два раза мама ремень из шкафа доставала. А один раз даже в угол поставила!

— Я знаю, она тебя любит! Хочешь, скажу, как по-английски будет: «Мама, я тебя люблю»?

То ли все дети такие, то ли Лада — уникум, но малышка сходу запомнила фраз двадцать. Коротких, конечно. И одну длинную… правда, с третьего раза:— «С грязными руками я тебя за стол не пущу»!

— Э… я помою, — растерянно пробормотала Марина и направилась в ванную.Но, судя по виду, была она в лёгком шоке, так как зачем-то свернула в зал, постояла там секунду, потом опомнилась и вернулась обратно.

— Вот, серёжки твои, — протягиваю ей золотые украшения с камушком.

— Откуда? Я же их в шкатулку ложила… Нашёл? А где?

— Это я дала! Там, в шкафу, где твои драгоценности лежат. Я хотела ему ушки проколоть, но он не дал — сказал, что так только пираты делают! — отмазала… и тут же сдала меня Ладка.

— А знаешь, как он банки с капустой тёти Глаши в холодильнике назвал? Купорки! — восторженно продолжает палить меня ребёнок.

— У нас все так говорят в Ростове! — опять оправдываюсь я.

Это она ещё не знает, как мы велосипед называли… Нет, не «лисапед» какой-нибудь… Жопотряс! Словечко, прямо скажем, не для детских ушей, и вслух я его, разумеется, не озвучил.

— Мы прям как одна семья, — умилилась Марина.

Свят, свят, свят от такой идеи!

Морально и физически измученный, остаток выходного дня я провел на диване с «книжкой про электрика». Неплохие рассказы, кстати.

В понедельник с утра — на работу. Потом надо заехать на Новый Арбат 19: ведь у моего босса Эдуардоса свой кабинет именно там.

До высоченного нового здания недалеко от Кремля я доехал на служебной — взял её из парка аппарата ЦК.

Нам, простым депутатам, ни кабинетов, ни секретарш не положено. В отличие от Вилкоса. А ведь он всего лишь председатель одной из комиссий Верховного Совета. «По вопросам социального и экономического развития союзных и автономных республик и прочих национальных образований» — читаю я вывеску на двери.

Стучусь и, не дожидаясь отклика, захожу. А тут богато! Не так, конечно, как у того же Таразевича — главы комиссии по национальной политике и межнациональным отношениям. В его приёмную я только что по ошибке заглянул… Два секретаря, ещё человека три при деле, видно, помощники, и огромная с двумя рядами кресел вдоль стен приёмная. В такой при желании можно и собрания проводить. Каков же тогда сам кабинет?!

У Вилкоса секретарша была одна. Но какая!

В настоящий момент она, склонившись над ксероксом, что-то там колдовала. Кстати, первый раз ксерокс в СССР вижу!

Кроме секретарши в приёмной сидела ещё и машинистка. Вернее, машинист — дядя лет сорока: серая мышь, которая яростно долбила по печатной машинке и на меня даже не взглянула.

В приёмной две двери: из одной всё время выбегали люди, а в приоткрытую щель другой было видно двух парней, склонившихся над бумагами. Кто такие — непонятно.

— Вам помочь, девушка? — казанова внутри меня уже сделал стойку, и неважно, что в ксероксах я ни черта не понимаю. Такая круглая попа и такие ровные, а главное — бесконечно длинные ноги в чулках позволяют поверить в собственные силы.«Да ты, Штыба, просто обязан помочь!» — настойчиво долбит мне в голову внутренний кобель.

— Ой! Вы кто? К кому?.. А умеете? Надо размножить предложения товарища Штыбы. Приняли их ещё вчера, но вот сломалась эта дурацкая машина. И ремонтника нет!

Степень моего офигевания от слов «предложения товарища Штыбы», похоже, испортила умное и одухотворённое лицо этого самого Штыбы, так как девушка разочарованно отвернулась, не поверив нежданной удаче. Ну хоть не испугалась!

— Позвольте! — решительно бросаюсь в бой я и… вскоре нахожу поломку. Я, может, и фиговый электрик, но с техникой будущего обращаться умею.

— Крышка плохо закрыта, поэтому аппарат и не стартует. Вот тут концевик, который срабатывает при закрытии… — хлопаю посильнее, — во, теперь встал на место!

— Ой, так просто… Дайте я вас расцелую. Эдуардос Йонович уже два раза спрашивал!

— Ничего не имею против, — рассеянно бормочу я. Впрочем, говорю это на автомате, потому что уже просматриваю свои, как выясняется, предложения.

И меня чмокнули. Не в губы, конечно — куда-то в скулу ткнулась благоухающая девичья головка.

Предложения были реально мои! Ещё осенью, в октябре, когда меня начали дрючить на заседании комиссии, я психанул и наваял — сам! — предложения по своему фронту работы. И вот — принято. Охренеть…

— Так вы к кому? — секретарша, имени которой я пока не знаю, хотя мы уже, можно сказать, перешли на новый уровень отношений: она меня целовала, а я успел в голове напредставлять такого… после чего многие идут на балкон покурить.

— К товарищу Вилкасу…

— Эдуардосу Йоновичу. Он не любит, когда его называют «товарищем». Сейчас доложу. Как ваша фамилия и по какому вопросу? — улыбнулась мне секретарша, уже явно с интересом.

— Штыба, как есть. Анатолий Валерьевич. Вот эти самые предложения — мои!

И, видя, что мне не особо верят, достаю удостоверение члена Верховного Совета.

— Ой, простите, а я вас другим представляла. Не думала, что вы такой молодой, — смутилась девушка и исчезла за массивной, обитой кожей дверью.

«Уж как я тебя себе представлял…» — усмехнулся я и снова уткнулся в свои предложения,

пытаясь освежить их в памяти.

А всё началось с того, что Хакасский обком набрался смелости — а может, наглости — и потребовал у центра долю от угольных доходов и с доходов от Саяно-Шушенской ГЭС. Прямо в Кремль письмо наваяли — не для широкой публики, конечно. Я тогда стал прикидывать, как могу помочь своим избирателям, и… вышло занятно: думал, гора родит мышь, а тут, похоже, зверь покрупнее нарисовался.

Они, кстати, ещё требовали выхода из Красноярского края, но статья 86 Конституции СССР это им прямо запрещала: «автономная область входит в состав края или области».

Короче, читаю… законопроект, не закон ещё — таких полномочий у комиссии нет, — под названием: «Об общих началах местного самоуправления и местного хозяйства в СССР».

Местные Советы получают право:

— планировать социально-экономическое развитие территории;

— формировать местный бюджет;

— управлять коммунальной собственностью.

Предприятия на территории обязаны учитывать решения местных органов. Допускается внешнеэкономическая деятельность территорий.

Собственно, это всё, что я смог выдавить из себя, так как центр и региональные власти часто забывали про периферию. Добавил ещё разные мелочи, типа: «Местные Советы народных депутатов не вправе вводить ограничения на ввоз и вывоз продукции и товаров за пределы соответствующей территории» или «Возможность создавать совместные предприятия по выпуску товаров народного потребления и оказанию услуг населению, участвовать в создании совместных с зарубежными партнёрами научных, культурных, туристических, физкультурно-оздоровительных центров».

Вообще, писал я тогда намного корявее, а тут всё гладко — почти так же гладко, как я на заседании СЭВ вещал. Нормальный такой бюрократический язык.

Читаю жадно, стараясь успеть до того, как меня пригласят в кабинет: секретарша уже упорхнула туда с пачкой бумаг, наверняка на подпись, и в любой момент может выглянуть и позвать.

Ещё в законопроекте остались мои вставки — про то, что можно включить в доходы и расходы местных Советов. Это я уже по будущему ориентировался…

Например, в доходы я определил не только привычные отчисления сверху, но и:— долю от прибыли предприятий, работающих на территории;— часть налогов, которые раньше уходили напрямую в центр;— доходы от использования местных ресурсов — угля, электроэнергии, леса;— арендные платежи за землю и имущество;— прибыль от собственных предприятий и кооперативов;— валютную выручку — ну, если вдруг…

С расходами тоже не стал скромничать:— жилищное строительство и коммуналка;— дороги, транспорт и связь;— школы, больницы, детсады — всё, что людям реально нужно;— социальные программы: от помощи молодым семьям до всяких инициатив от самих трудящихся.

В общем, основная мысль проста, как три копейки: если деньги остаются на месте, то и отвечать за них будут там же.

Сейчас читаю — и самому немного не по себе. Это ведь, мягко говоря, идёт вразрез с привычной линией на централизованное руководство страной. Не в лоб, конечно — через формулировки «в целях повышения эффективности» и прочее…, но смысл-то никуда не денешь.

По итогу получилось двадцать семь статей, которые скоро вынесут на суд депутатов! Ай, хорошо, что я один экземпляр, который выплюнул копир, сохранил для себя — дома почитаю, что я там насочинял.

— Анатолий, а я и не поверил, что это ты! Думал, Инга перепутала, — меня так никто и не позвал, а Эдуардос вышел из кабинета сам.

Математик он, вроде, а рука крепкая. Но понятно, что меряться силой мы не стали.

«Ингой, значит, длинноногую диву зовут…» — отметил я про себя. Редкое имя.

А кабинет у шефа — солидный. Но первое, что бросилось в глаза, — массивный стол: не новый, с историей, но такой, что не столько уважение вызывает, сколько лёгкий внутренний трепет. За таким столом, кажется, не работают, а решают судьбы народов.

Оглядываюсь. Инги уже нет — бесшумно испарилась, как и положено хорошей секретарше. В стене замечаю две дверцы: одна, похоже, в архив ведёт, другая… либо в туалет, либо в комнату отдыха.

— Что, Толя, хорошее дело сделали для страны! Уверен, примут закон твой.

— Тут не только я работал, — смутился я.

— Не скромничай. Идея твоя, мы её только причесали. Но тех, кто работал, конечно, не забудем — поощрим. Ну, как тебе мой кабинет? — без перехода спросил Эдуардос.

— Мне бы такой… Я-то в ЦК сижу, вместе с подчинёнными.

— Так у тебя и тут стол есть. В моей комиссии сейчас сорок один депутат, а ходят от силы половина. Ничего, четырнадцатого съезд начнётся — народу будет, как шпрот в банке!

— У меня стол? — удивился я.

Хм…, а секретарша такая же к нему, часом, не прилагается? И машина? И телефон — та самая «вертушка»? Вон он стоит: красный аппарат без цифр. По таким, как я понимаю, не ты звонишь — по таким звонят тебе.

И тут же раздался звонок этого самого телефона.

— Инга, зайди, — успел бросить в селектор шеф и поднял трубку. — Ты, Толь, закажи ей там чай, кофе, покушать — Инга всё сделает.

— Эдуардос Йонович слушает. Да, узнал… Будет готово, как и обещал, завтра.

Интересно, кто ему звонит?

— Яковлев, — шепнул Эдуардос, прикрыв трубку ладонью.

В этот момент вошла Инга, и я принялся делать заказ, уже не слушая разговор.

— Да, законопроект Штыбы готов! Сегодня же курьером вам! Кстати, он у меня в кабинете сейчас… Не законопроект — Штыба. Да, Штыба… Включить громкую или дать трубку?

— Толя, здравствуй… Ты какими судьбами на Новый Арбат попал? — слышу в трубке голос уже не Яковлева, а Горбачёва.

— Да заехал свой стол рабочий посмотреть в общем кабинете, а то сами знаете — четырнадцатого съезд… Ну и думаю помощников взять: вроде мне один полагается. С регионом работать и тут, в Москве…

— Тебе, Толя, и двух можно — деньги у страны ещё есть, — смеётся Горбачёв. — Я дам команду. Мало будет — хоть пятерых бери. Зарплата, правда, небольшая им полагается… И кабинет тоже тебе подберут. Ты прав — надо серьёзно работать на съезде. Готовься свой закон продвигать.

— Спасибо! Мне бы что-нибудь поскромнее. Такого шикарного кабинета, как у товарища Вилкоса, не надо.

— Что, хорош? Я там не был просто…

— Один стол чего стоит. Мощный, большой, основательный! Такой нас с вами легко переживет…

Скользкая шутка вышла. Я-то имел в виду не возраст — кстати, когда перенесся сюда, Горбачев ещё жив был — а служебную карьеру. Но получилось, как у Черномырдина.

— Стол такой, что в три дня не обгадишь, да? Так ты, кажется, говоришь? — Горбачёв смеётся, и в трубке слышится ещё чьё-то ржание, наверное, Яковлева.

— Не надо за мной всё повторять, Михаил Сергеевич. Я иногда такое ляпну… И вообще, не я это сказал, а Стругацкие — в «Сказке о Тройке».

Стоило один раз сказать — и всё, запомнили! Как у двоечника: уроки — мимо, а новый матерок — пожалуйста, от зубов отскакивает.