Десять лет мы с тобой встречались, моя кошечка, я был самым верным и самым «древним» твоим любовником, на моих глазах из киски ты стала муркой, а потом солидной черной кошкой, «ша нуар», как говорят французы; я пережил нескольких твоих мужей, множество увлечений, — и вот все кончилось. Обрубило! И я на крыше, и пою…
Обрубило потому, что я был в кабинете у того рыжего легавого пойнтера, которому ты как раз позвонила. И я случайно подслушал кусочек вашего разговора — и у меня все оборвалось. Это была не просто измена, это было нечто, чему нет пока названия ни в кошачьем, ни в собачьем языках. Передо мной разверзлась — бездна…
Я смотрел сквозь пальцы на твои перманентные шашни, а ты их и не скрывала. Однажды даже звонила мне из Норвегии, от своего горячего норвежского скогкэта — быстро же ты охладела к нему, хоть он и с двухслойной водонепроницаемой шубой… Я тоже не скрывал свои параллельные романы. Между прочим, это-то как раз в наших отношениях и устраивало обоих — мы не лезли в личную жизнь друг друга.
Мы были старыми любовниками, мне казалось, что и старыми друзьями. Я говорил с тобой обо всем, говорил откровенно, как с женой. А этого тебе и нужно было…
Я звонил тебе, когда хотел видеть, — а видеть хотел каждый день! — но ты приходила сперва два раза в неделю, потом реже и реже. Но все-таки приходила все десять лет, и мы быстро — скорей! скорей! — «общались». У тебя вечно не хватало времени. Постоянно! Ты всегда куда-то спешила. Мы провели с тобой всего только две ночи — я их помню до сих пор, это были незабываемые ночи, — ты же потом жаловалась на усталость и головные боли…
Мы «общались» то у меня в кабинете, то по каким-то закуткам и комнатушкам, то, когда кабинета не стало, у меня дома. Но дома почему-то тебе не нравилось. Ты была «кабинетная» — есть такая разновидность.
Я не понимал, чем же таким тебя привлекаю? Ни мышей, ни денег, даже пакета «вискаса» тебе не перепадало. Ну, цветочки иногда какие-нибудь… Роман, который помогал тебе переводить с незапамятных времен, так и остался незаконченным, а потому и ненапечатанным, — за это время можно было бы два десятка книг перевести и напечатать. Не оставляло ощущение, что перевод романа для тебя всего лишь блажь. Хобби. А теперь-то понимаю, что, похоже, то была ширма, точнее, «легенда» — это ведь так называется?..
Да, одно время даже начинало казаться, что ты «общалась» со мной из чистой любви к искусству. Искусству секса. Не раз говорила, что я в этом — супер… Что, конечно же, мне льстило, и я даже уверовал в это. А на самом деле грубо водила меня за нос.
Мне стало ясно это после визита в тот серый дом… Стало понятно, почему в последнее время ты зачастила по заграницам, стали понятны твои бесконечные переходы из одной турфирмы в другую — и это при нынешней безработице! — понятны бесчисленные браки с иностранцами, вояжи по всему свету. И как это меня обнесло какой-нибудь экзотической вен-дрянью?..
Когда я вижу твоего нынешнего мужа, очередную и непоследнюю твою жертву, самодовольного, толстоватого кота без особых отличительных признаков, которому ты тоже, похоже, поешь, что он супер-супер, хоть и беспородный, мне всякий раз вспоминается давнишнее высказывание одного приятеля, что старые драные кошки со временем не вымирают, не исчезают — они, как правило, удачно выходят замуж. Ты тому — яркий пример. Твой простоватый муженек такой довольный, будто заимел в жены девственную царицу Савскую уникальной масти — «чоколат-пойнт», такой респектабельный, словно женился не на голозадой бесприданнице, а взял кошку из дома Форда или Рокфеллера, — несчастный рогоносец, он ходит, напыщенный, надутый необъяснимой значимостью, раскорячив ноги, изображая из себя то ли крутого курцхара-крысолова, то ли камышового бандюка, то ли просто индюка, а я между тем регулярно пользовался «услугами» его женушки последние десять лет, когда его и в заводе еще не было. И не только я…
Я помню, как ты закадрила его на Кипре, куда должен был лететь я, но меня «пробросило» твое неблагодарное и недальновидное начальство, которое совсем мышей не ловит, и потому на остров Афродиты полетел он, со своей кинокамерой, чтобы снять рекламный ролик о ваших кипрских компаньонах, кошках-рыболовах «ван», и там ты перед ним «не устояла», и опутала, и охмурила, затащила в «Ванну Афродиты», где он и приударил за тобой; помню, делилась со мной планами, как сподручней окрутить, оженить его — зачем?! — как строила из себя нетронутую, недотрогу, бегая, между свиданиями, ко мне на «перепихон». Однажды лежим, усталые, нежимся, потягиваемся, и ты смотришь на часы: все, пора бежать, через час в ЗАГСе заявление подаете…
Или помнишь, как я «общался» с тобой за день до свадьбы, на которой ты опять (сколько ж можно!) была в белоснежной фате и тебя в очередной раз переносили через Каменный мост, что у меня под окнами. А потом вы громко сигналили и свинячили — били об мост пустые бутылки и орали «горько!», — как делают это каждый день, кроме понедельников, такие же камышовые и сибирские, беспородно-жлобоватые, горланя и сигналя, будто это невесть какое событие — выдача очередной шлюхи замуж. О, как надоели мне и окружающим жителям эти ваши жлобовские собачьи свадьбы! И чему радоваться-ликовать, если девяносто процентов разводов?..
Однажды ты сказала о моей квартире: ну и берлога!.. Я ответил, что это у меня третье жилье, а ты и одно-то не заработала, и что очень устал от строек, от ремонтов, от разводов и разделов, вот заведется в доме какая-нито кошечка, пусть у нее голова и болит, а я хочу пожить просто так, без претензий, вольным котом, гуляющим сам по себе, отдохнуть от всего, я даже телефон не выбивал целый год — сил не было, — пока не приспичило. Сказал, что устал от самой жизни как таковой, которая у нас представляет собой какие-то крысиные бега и является одним из видов суеты. Да, милая инфантильная Марина, слишком рано начал я обучаться в этой суровой бурсе, и слишком много пришлось хлебнуть всякого. Тебе, выросшей на обкомовско-комсомольских паркетах, этого не понять. Однако я из тех котов, у кого сознание определяет бытие, а не наоборот, и которые «делают себя» сами. А вот когда ты останешься без бабушки и без мамы, останешься одна-одинешенька (муж, конечно же, скоро покинет), вот тогда и посмотрим, как будешь жить-поживать. О, повидал я…
Готовить ты не любишь, как все «ша нуар», убирать-стирать считаешь ниже своего достоинства. В этом ты — настоящая куртизанка. Кстати, по поводу дам полусвета ты как-то обронила, что с самой глубокой древности спецслужбы всех стран использовали их в своих специфических целях. Откуда знаешь? А вычитала в «Истории проституции». Ты проворковала-промурлыкала это, помнится, изрядно нализавшись валерьянки…
Да, но ведь вышеназванные дамы, все эти камелии, демимонденки и магдалины, не только валялись на пуховиках и разводили конечности, они ведь еще разбирались, моя дорогая, в поэзии, живописи, науках, играли на лютне и клавесинах, давали своим патронам дельные советы и могли поддержать любую светскую и иную политбеседу, а не просто совместно мышей половить в библиотеке. А ты? Не то что на клавесинах или лютне, ты и на гитаре-то трех пресловутых аккордов взять не можешь. Но вернемся к нашим жрицам любви. В поэзии ты тоже ни в зуб ногой. Однажды перевела какого-то перса, так я долго хватался за животик: вот так стишки! «Свинья визжала недочеловеком». В политике ты и вовсе — сущий котенок. Господи, да какая ты куртизанка, какая гетера? Просто дешевая потаскушка.
И потому кончишь бесславно и жалко, как кончают все эти смазливые, избалованные кривляки. Все эти мерилин монро, риты хейворт, вивьен ли, греты гарбо. Или самоубийством. Или алкоголизмом с наркоманией. Или сумасшедшим домом. Нет, скорее всего, кончишь домом престарелых. Попросту — богадельней. Впрочем, так кончают почти все актрисы — без детей, семьи, без родных и друзей, отдав все искусству, — и это тебя должно утешать.
Да, актриса ты прирожденная. У того начальничка, что из дома серого, который отбирает вас, таких, безусловно, хороший нюх. И наметанный глаз… Ну, ты знаешь, о каком начальничке речь. О том самом, кому звонила, когда я находился в его кабинете. Не было б твоего звонка, может, и не было бы вообще ничего, в том числе и этого текста, и мы продолжали бы с тобой встречаться и «общаться». Ведь повода к подозрениям ты не давала. И ты продолжала бы меня продавать…
Как-то мы выходили из моего кабинета, усталые, встрепанные, и прямо у двери нас встретил мой сослуживец, — как он потом говорил, его поразило, что ты даже взгляда своего осоловелого не опустила, будто приходила и запиралась со мной, чтоб рассматривать, например, марки. Выдержанная актриса, умная, хладнокровная, цинично-расчетливая, что называется, без комплексов. (Что кое-кому как раз и надо.) Настоящая лицедейка. Прирожденная шпионка. Из тебя могла бы получиться неплохая миледи. А может, еще и получится… Лишь клейма на плече не хватает.
И понятно теперь, почему актеров запрещали раньше хоронить на кладбищах, а хоронили или за изгородью, вместе с самоубийцами и иноверцами, или свозили на специальные могильники, туда, где закапывали бродяг — без покаяния и причастия, — казненных душегубов, проституток и прокаженных. В Москве такое кладбище называлось — «Останки». Теперь на тех проклятых костях стоит шприц телебашни, который круглосуточно делает всем нам соответствующие инъекции…
У тебя экзотические пристрастия. Поначалу они забавляли меня. Насчет гладкошерстных африканских сервалов ничего не скажу, видеть не приходилось, хотя подозрения были, а все остальное, пестро-цветное, тебя привлекало, как муху мед. Кого только из иностранцев, нацменов и просто чурок у тебя ни перебывало! Были тут и рыси узкоглазые, и кимры бесхвостые, и персы лохматые, изнеженные, и мау египетские, и бородатые американские келы, и ангорцы-«калико», и китайские «арлекины», и золотистые сиамы синеглазые. Не было разве что японских бобтейлов да британских голубых… Вот уж воистину, как назвал тебя один мой друг — полиглотка. Так и тянет к чужим языкам… Ты же называла, лукаво улыбаясь, эти свои пристрастия — «разнообразить букет». От таких букетов бывают совсем другие «букеты»…
Когда ты стала изучать японский, кошачий язык, который тебе жутко нравился — может, оттого, что сама чуть-чуть похожа на японскую короткохвостую кошку, — ты в самый критический, самый сладкий момент стала восторженно восклицать: «Банза-ай!» — подстегивая тем самым, ускоряя мой ритм, когда ноги твои загорелые на моих плечах, исколотых татуировками, и я томительно выдыхаю: «О, шайтан!» — как и подобает степному, евразийскому коту, чьи предки терлись о юхтевый, смазной гутул великого и непобедимого хана-ханана Чингиза, и ты не можешь удержаться от самозабвенной, самодовольной, благодарной и блаженной улыбки лукавой и мурлычешь тихонько: о-о-о-о, мур-мур!
Ты была самая сексапильная, самая желанная кошечка в безбожной и многогрешной, многоженной и многодетной жизни многоблудной, забубенной моей. Жгучая брюнетка с яркими полными губами, с темными усиками, осиной талией и пышными женскими — ах! — кошачьими формами. Настоящая «ша нуар». Потому и прощал тебе все. С тобой я не чувствовал возраста, я круглый год, каждый день, всякий час ощущал себя котом мартовским. И все-таки вынужден давать тебе отставку — старой, растолстевшей, поглупевшей, подурневшей, — я вынужден начинать праведную жизнь. Обманывай и наставляй рога теперь недалекому, самовлюбленному мужу своему…
Ведь ты позвонила, ты доложилась тому начальничку, тому легавому пойнтеру, именно в тот самый день и час, когда в кабинете у него находился я. Они вызывали меня к себе в организацию, которую сами же в шутку зовут «конторой по сбору собачьей шерсти», хотя шерсть их интересует не только собачья… Они предлагали сотрудничество, которое представляло собой редактирование какого-то их собачьего альманаха. Намекали на большее, рисовали широкие перспективы. А я прикидывался дохлым бараном. Пока говорили, позвонил один рыженький пузатенький котейко, редактор очень влиятельной газеты, и они поболтали о последних публикациях, потом ведущая очень криминальной передачи, крашеная драная кошка, проконсультировалась насчет чего-то незначительно-интимного, потом телережиссер, грузный котяра с репутацией трубадура, посоветовался по кадровому вопросу. Боже мой! И это все известные представители уважаемого семейства кошачьих! А я им верил. А тут — все схвачено… Мне намекали, что без их собачьей протекции и визы не решается ни один более-менее важный кошачий вопрос. Поэтому, дескать, парень, ты и на улице, без работы, поешь по подворотням свои баллады да серенады. А можно было бы иметь каждый день тарелку вкусного и полезного «китти кэт».
Тут как раз и раздался тот злополучный звонок. Мой визави поднял трубку, пролаял: «Да!» — открыл тетрадь, спросил: «Кто говорит? A-а… Товарищ старший сеттер в отпуске, будет через неделю. Диктуйте, я запишу и передам». Он ткнул когтем в телефонный пульт, — неожиданно включился динамик громкой связи, — я услышал твой мурлыкающий голос и оторопел. Ты докладывала, что закончила работу с объектом номер три и переключаешься на работу с объектом номер пять. Докладывала кратко и четко, как заправский служивый мопс. Рыжий пойнтер поспешно ткнул в другую кнопку, отключил громкость — и, озираясь на меня, стал записывать твой доклад. Я успел заметить, под какой псевдоним он заносил твою информацию… Однако дела! Похоже, что «объект номер три» — это я, собственной персоной. Помнится, ты не раз спрашивала: когда же я увековечу тебя? Я отшучивался: ужо еще! Не мог же я сказать, что стараюсь петь только о чем-нибудь значительном, о том, что люблю или ненавижу. О том, что «достанет». О таких, как ты, среднеарифметических, невыдающихся, теплохладных, которые ни рыба ни мясо, петь — только время терять… И вот — пою. На крыше, в осеннюю промозглую ночь. Ты своего добилась. Ты меня — достала! Сколько кошек собралось — жуть! А все из-за какой-то облезлой шлюшки, мнящей себя куртизанкой ловкой.
А знаешь, под каким псевдонимом фигурируешь в тех «делах»? Тебя зовут — «Щербатой». Потому что верхний резец у тебя — из пластмассы. Как только твой шеф, старший сеттер, узнает о нашем разрыве, он подгонит мне что-нибудь посвежее, новую куколку, у него там вашей сестры — кокоток и лореток — театры целые, универы полные. Только брюнетку, пожалуйста, старшой! И без пластмассовых зубов.
А если честно, то жаль, что не услышу напоследок твое победное «Банзай!» — и не отзовусь на него… А может, не нужно было предавать все это огласке, а сделать вид, что ничего не слышал, ничего не узнал, ничего не понял и ничто не задело — и позвонить тебе, неверная моя, продажная (как, впрочем, все мы), но такая желанная Марина, такая привычная, такая родная? Все равно ведь мир стоял и стоять будет на подлости, измене и обмане, где самый надежный друг — бульдог, особенно если он шестизарядный и тридцать восьмого калибра.
Но что с душой делать, с плачущей, рыдающей субстанцией, в которую плюнули? Ведь душа не лицо — не утрешь. О, мяу, мяу…