РОМАН

— Ну, после всего этого я точно мог бы выпить. А ты как? — спрашиваю, придерживая дверь для Мэдисон, когда мы возвращаемся из гаража.

Обычно, когда на работе происходит какой-то форс-мажор или осложнение, я не могу уснуть. Часы напролёт ворочаюсь, не в силах выключить мозг. Но сегодня мой «ночной бокал» скорее о том, что я хочу провести больше времени с Мэдисон. Мне нравится с ней разговаривать, когда мы не находимся друг у друга на грани войны, и сегодня вечером это почти было похоже на командную работу.

Она сильная, и у неё отлично получается то, что она делает, и хотя я не хочу признавать, что это может быть больше, чем просто работа, границы начинают стираться.

Она живёт здесь уже две недели, и настолько легко мы вошли в привычный ритм, что это почти пугает. Я забыл, как приятно возвращаться домой к другому взрослому человеку. Делить домашние обязанности. Говорить с кем-то, кто не живёт, дышит и ест итальянскую мафию так, как это делают мои друзья и семья. Мэдисон — как глоток свежего воздуха в этом доме.

— Сейчас два часа ночи, — говорит она, глядя на часы так, словно это должно меня остановить.

Я не отвечаю и достаю из шкафа бутылку Macallan 1824 с задней полки. Это особый скотч для особых случаев, но сегодня ночь подходит идеально. Беру второй стакан и поднимаю бровь в её сторону.

Когда она садится на кухонный остров, а не продолжает протестовать, я понимаю, что получил ответ.

Наливаю два бокала и сдвигаю один к ней. — Отличная ночь. Давай выйдем на патио?

— Звучит прекрасно, — соглашается Мэдисон и следует за мной через заднюю дверь, устраиваясь на диване, пока я зажигаю камин.

Небо усыпано звёздами, лунный свет отражается в её глазах, когда я сажусь напротив. Она такая чертовски красивая с этой сонной улыбкой, что часть меня хочет утащить её наверх для совсем другого «ночного бокала». Наверное, это помогло бы выкинуть её из моей головы, и я наконец смог бы сосредоточиться на остальных проблемах. Но это никогда не произойдёт. Один раз с Мэдисон — никогда не будет достаточно, и я это знаю наверняка.

— Как работа? — спрашиваю, вытягивая руку вдоль спинки дивана, стараясь её не коснуться.

Мэдисон резко смеётся, откидывая голову, и её длинные медовые локоны скользят по моему предплечью. Волна её парфюма накатывает на меня, так же опьяняюще, как и виски.

— Что смешного?

— Ты разбудил меня посреди ночи, чтобы я зашила твоему другу ножевую рану после убийства на наркосделке, а теперь хочешь поговорить о моём дне на работе, как будто ничего не произошло.

Я чешу подбородок и смеюсь. — Ну, если так это сказать, звучит странновато.

— Странновато? Более чем, — Мэдисон перекладывается. — Тебе придётся быть честным со мной, Роман. Я знаю, что ты какой-то босс банды, но мне нужны подробности. Мне нужно знать, во что я вляпалась.

— Ты уверена? — глотаю, глядя в огонь. — Потому что если тебе не понравится услышанное, уйти просто так не получится. Чем больше знаешь, тем глубже вовлечена.

— Насколько глубже я могу попасть? Я только что слушала, как человек признаётся в убийстве, а ты замышляешь сокрытие.

У неё есть точка зрения. Она практически моя сотрудница, и даже через шесть месяцев я не смогу просто отпустить её без серьёзных соглашений о неразглашении и слежки.

— Я не босс банды.

Она поднимает бровь, ожидая продолжения.

— То, что я делаю… больше. Это сложнее, изощреннее.

Она уже в курсе сути моей деятельности, так что объяснять словами не должно быть трудно. Но я всё равно колеблюсь, словно если наклею ярлык, она убежит.

Но она не сдаётся.

— Как именно?

Я провожу пальцами по волосам и откидываюсь назад. — Моя семья управляет частью итальянской мафии. Я унаследовал этот пост от отца, как он от своего.

Мэдисон молчит секунду, разглядывая меня, словно пытается понять, правду я говорю или нет.

— Как в «Крёстном отце»?

Я фыркаю. — Ну, многое там преувеличено для фильма, но да, примерно как «Крёстный отец».

— И ты управляешь всем этим?

— В стране есть филиалы, но я руковожу всем здесь, в Вегасе. У меня есть импортно-экспортная линия, которая отправляет части оружия по всему миру.

— Только детали? — осторожно спрашивает она, любопытство мерцает в глазах.

— Да. Детали не отслеживаются. Они законные.

— Я не ожидала, что мафии важно, что законно, — шутит она.

Несмотря на ум, у неё есть упрямый характер, который всегда меня удивляет. Я только что сказал ей, что управляю частью мафии и имею доступ ко всему, что с этим связано, а она всё равно цепляется. И я понимаю, что мне это нравится.

— Если у тебя есть легальный бизнес, легче скрывать менее… законные дела.

Мэдисон сжимает губы, пальцы медленно скользят по верхушке бокала. Она хочет спросить, и когда смотрит на меня через длинные тёмные ресницы, моё сердце начинает биться быстрее. Она понятия не имеет, что она со мной делает.

— Какие именно «менее законные дела» ты ведёшь?

— Никогда с наркотиками. Это слишком грязно, и слишком много людей страдает, — говорю я. — В основном мы занимаемся крупными азартными играми и подделкой денег. В Вегасе это легко провернуть. Конечно, возникают проблемы, и их приходится решать нестандартными способами, но это как любой другой бизнес. Я смотрю на прибыль, целевую аудиторию, потенциальных инвесторов. Всё это. В конце концов, дело в том, чтобы зарабатывать деньги и монополизировать территорию.

Когда Мэдисон наконец-то отвечает, я едва слышу её из-за трескающегося огня.

— Хорошо.

Я ожидаю, что она скажет больше, а когда нет, я расхохатываюсь. — Я говорю тебе, что управляю частью международной преступной организации, а ты всего лишь «хорошо»?

Мэдисон кусает губу, при этом улыбаясь. — Не знаю, что сказать. С самого начала я знала, что твоя работа опасная и сильно незаконная, так что лидер мафии — это логично.

— Это называется Дон. Я — Дон мафии.

— Дон мафии, — повторяет она. — Понимаю, почему ты не сказал мне этого, прежде чем я согласилась работать на тебя.

— А это изменило бы твой ответ?

Она задумывается, а потом качает головой. — Нет. Пока ты платишь мой долг настоящими деньгами, без твоих подделок.

— Слово держу. Все твои деньги будут легальными.

Я смеюсь. Её ответ немного меня удивляет. Я всегда считал Мэдисон образцовой хорошей девочкой. Разумной. Ответственной. Следующей правилам. Но если идея мафии её не пугает, возможно, я ошибался.

Возможно, под этим здравым смыслом и сдержанностью скрывается немного мистики и приключений. Возможно, есть девушка, которая жаждет немного дикого и безумного, и, возможно, я тот самый парень, который может ей это дать.

МЭДИСОН

Как после всего этого вообще продолжать разговор? Роман только что рассказал мне о своей работе — он глава крупной преступной организации, а сам сидит на диване так непринуждённо, будто мы обсуждаем погоду. Он даже пытался представить это как обычный бизнес CEO, будто я не видела своими глазами, насколько это неправда. Одного упоминания мафии должно было хватить, чтобы закончить всё прямо здесь: собрать вещи, съехать и забыть, что когда-либо знала имя Роман Моланари. А я всё ещё сижу здесь, и не потому, что он надел на меня бетонные ботинки. А потому что мне интересно — и, вероятно, я в заблуждении.

На этом моменте я почти двадцать часов не спала и еле держу глаза открытыми, пока мы говорим, но я не готова, чтобы ночь заканчивалась. Это почти ощущается нормально, и мне нравится нормальность с Романом — когда мы не ссоримся, не сталкиваемся лбами или не решаем какой-нибудь криминальный кризис. С ним легко разговаривать, когда он не приказывает мне что-то делать, и, честно говоря, это даже как-то нравится.

Я не знаю, сколько мы здесь сидим, но достаточно, чтобы лёд в наших стаканах полностью растаял, и маленькие капли конденсата стекают по бокам от тепла. Между огнём и тем, что нарастает между нами, всё напряжённо.

Роман расслабляется, широко расставив ноги, одна рука лежит на колене, другая опасно близко к моей ноге. Места хватает, и любой из нас мог бы сдвинуться, но мы не делаем этого.

Когда я поднимаю взгляд на него, он ловит мой взгляд своими потрясающими кристальными глазами, от которых у меня в животе появляется трепет.

— Тебе это нравится? — я отвожу взгляд. В такие глаза легко потеряться, и если я не буду осторожна, я это сделаю.

— Что? Быть в мафии?

Я киваю. — Ты сказал, что унаследовал эту должность от отца, значит, тебе её просто дали, и выбора не было. Ты бы выбрал это, если бы была возможность?

Странное выражение проходит по его лицу, как будто он никогда об этом не думал. Он глотает, почесывая подбородок с щетиной. — Год был тяжёлый. Не знаю, есть ли у меня хороший ответ на это.

Тело Романа напрягается, пальцы сжимают стакан так крепко, что я боюсь, что он его раздавит. Мой вопрос задел его, и я жалею, что задала его, потому что это меняет настроение. Он больше ничего не говорит, и тема умирает.

Проходит несколько минут молчания, и когда он поворачивается ко мне, вся та боль, что была раньше, исчезает. Как будто он щёлкнул выключателем, отключив уязвимость и откровенность, и снова берёт контроль в свои руки.

— Думаю, я всё ещё должен извиниться перед тобой по-настоящему, — я слегка приподнимаю глаза на него. Тепло пробирает меня изнутри, когда он так смотрит, и я полностью теряю нить мыслей.

— Настоящее извинение? Я и не думала, что когда-либо услышу эти слова от Романа Моланари.

— Продолжай меня прерывать, и можешь и не услышать, — он смеётся, его крепкая линия челюсти дергается. — Просто хочу, чтобы ты знала: мне жаль, как всё началось между нами. Как я уже сказал, год был тяжёлый, и я был под большим стрессом.

Часть меня хочет спросить про тяжёлый год, но я немного нервничаю.

— Извинение принято. Наверное, я поступила бы так же, будь я на твоём месте.

— Трудно поверить, — отвечает он.

— Ладно, может, не точно так же, — я краснею, подтягиваю колени к груди и поворачиваюсь к нему. — Но я понимаю готовность сделать всё ради того, кого любишь.

Между нами висит тишина на несколько секунд.

— Он через многое прошёл. А он вообще видится с мамой?

— Э… — он глубоко, с сомнением вздыхает и сжимает челюсть. — Она… мама Тая… она умерла несколько месяцев назад.

Слова Романа пробивают меня насквозь. Рядом никогда не было другой женщины, на руке у него нет кольца, поэтому я думала, что они развелись или она ушла. Мне даже в голову не приходило, что она могла умереть, но теперь всё становится на свои места. Травма Тая, вероятно, вернула к жизни все эмоции, связанные с потерей жены, и его реакция тогда теперь кажется ещё более понятной.

— О, Роман, мне так жаль. Не могу представить, как это тяжело для вас обоих.

— Да, — кивает он. — Мы просто пытаемся встать на ноги, поэтому всё как-то хаотично. Она… Она делала всё для нас. Всё. Это всё заняло время.

— Тебе не нужно оправдываться. Честно говоря, впечатляет, как ты справляешься. Тай счастлив, что у него есть ты.

— Я бы так не сказал. Я не смог защитить никого из них, — его глаза темнеют, он делает ещё один глоток виски, сжимает кулаки по бокам. — Талию убили, и это была моя вина. Я был в отъезде, а люди, которые на неё напали… они пытались послать мне сообщение.

Убита. Потерять мать и жену — одно, но потерять её таким травматичным образом кажется почти невозможным пережить. Бедный Тай. Бедный Роман. Его лицо блекнет под тяжестью того, что он мне рассказал, и я не могу представить, каково это нести в себе.

— И ты думаешь, с Таем произошло то же самое…

— Было бы огромной чертовой случайностью, если это было случайно, — говорит он, ярость пульсирует в нём. — А я не верю в случайности. Мне просто нужно это доказать.

Я протягиваю руку и кладу её сверху на его, мягко проводя большим пальцем.

— Мне так жаль, Роман. Наверное, трудно об этом говорить, но если тебе когда-нибудь понадобится, я здесь.

Он опускает взгляд на наши переплетённые руки, и в его глазах мелькает что-то, что я не могу понять — жажда, желание.

Мы оба не двигаемся, но думаем об этом. Думаем о том, чтобы перейти черту. Думаем о том, что это может значить. Думаем о том, насколько опасна игра, в которую мы сейчас играем.

Мы с Романом из двух совершенно разных миров, и для того, чтобы понять это, достаточно тридцати секунд разговора. Всю жизнь я делала правильное. Хорошее. Разумное. И даже сидя здесь с Романом, всё кажется противоположным. Этот человек может разрушить мою жизнь одним щелчком пальцев, что он уже доказал, но как-то это только добавляет острых ощущений. Между алкоголем и отсутствием сна часть меня думает, что небольшой переворот в моей жизни — именно то, что мне нужно.

Он вызвал во мне любопытство, а это скользкая дорожка.

Но реальность сдерживает меня вовремя. Нет никакого мира, где мы можем быть вместе. Где я выйду из этого без последствий. Где мы можем просто флиртовать несколько месяцев и надеяться на лучшее. Сейчас между нами очень тонкая, очень профессиональная граница, и её пересечение — худшее, что мы можем сделать, поэтому вместо того, чтобы поддаться, я отстраняюсь.

Я отпускаю руку Романа и встаю.

— Мне, наверное, пора спать. Рано вставала и завтра тоже придётся.

— И мне тоже, — он прочищает горло, глаза отводя в сторону.

Жаждая немного пространства между нами, я беру наши стаканы и спешу на кухню, пока он гасит свет и тушит огонь. Через несколько минут он присоединяется ко мне.

— Извини, что вытащил тебя сегодня ночью. Хотелось бы сказать, что это больше не повторится, но большинство подобных экстренных ситуаций происходят ночью.

— Не переживай. Это часть моей работы.

Мой голос дрогнул на последних словах, напоминая нам обоим: влечение, химия, соблазн — всё это оставим в стороне… Я здесь потому, что это моя работа. Потому что Роман платит мне.

И через несколько месяцев меня здесь уже не будет.