Я иду за ней следом. Не знаю, зачем. Наверное, в любви так всегда и происходит. В какой-то момент ты просто следуешь за другим человеком.
Эва пересекает улицу и идет дальше. Потом сворачивает налево в небольшой переулок, скверик между двумя зданиями. Единственная дорожка здесь засыпана пожелтевшими листьями. Фонари отбрасывают жутковатые тени вокруг. Я продолжаю следовать за Уоллис, пока она вдруг не останавливается, резко развернувшись ко мне. На ее щеках видны следы от слез.
– Что ты…что ты здесь делаешь, Элиот? – спрашивает она с такой болью в голосе, что внутри все сжимается. – Почему не уехал?
Первой мыслью было ответить что-то вроде «рейс сегодня ночью». И это был бы тупой ответ, потому что с того момента, как я нашел школьный рисунок Эвы, я знал, что никуда не уеду. Просто у меня такой рефлекс. Отвечать расплывчато. Неоднозначно.
– Я не смог. – слова срываются сами.
Эти синие, блестящие от слез глаза вырывают правду кусочек за кусочком.
– Я не…не хочу уезжать.
Эва не спрашивает причины. По ее лицу трудно определить, что именно она сейчас испытывает. Облегчение? Разочарование? Все вместе? Этот старый рисунок будто обжигает меня через джинсы. Он как будто изменил все, но и в то же время не изменил ничего. Что мне ей сказать? Что она видит меня так, как никто другой? Что всегда меня видела? Что я хочу быть с ней? Что мне…
– Он причинял боль тебе или твоей маме? – вдруг тихо спрашивает Уоллис, и я хмурюсь. Мне послышалось? – Твой отец.
– Почему ты?.. Какое это имеет…
– Просто ответь, Элиот. Пожалуйста.
Мои кулаки непроизвольно сжимаются, и я запрокидываю голову к небу. Приходилось ли вам падать в детстве и сдирать в кровь коленки? Или же ладони? Конечно, приходилось. Все, у кого было хотя бы немного нормальное детство сдирал колени в кровь. Тогда мы все знаем, что со временем ранки покрываются корочкой. Так нужно для заживления. Однако почти в каждом из нас появлялось это непреодолимое желание поддеть ту самую корочку. Это было больно, но мы все равно это делали. Бог знает почему и зачем.
Сейчас у меня ровно то же ощущение. Словно Уоллис схватила скальпель и принялась сдирать все корки, которые так и не зажили у меня с детства.
– Да, Эва. – резко бросаю я. – Он причинял боль мне и маме.
Я опускаю взгляд и вижу, как она прикрывает глаза рукой. Когда снова смотрит на меня, к ее глазам поступают новые слезы.
– Ты говорил об этом с кем-то? Хоть с кем-то?
Нет. Никогда.
– Какая разница?
– А мама? – вонзает скальпель в другой рубец. – С мамой ты общаешься?
Крайне редко.
– Иногда.
– Значит, нет. – выдыхает она обреченно, словно проиграв какой-то бой.
Ее взгляд становится отрешенным. Она будто бы смотрит сквозь меня, а потом…
– Элиот, я не могу. – качает головой, обхватив себя руками. – Я не могу любить тебя. Не хочу.
Так мало слов, но они такие громкие в моей голове. Такие болезненные. Интересно, скажи она мне их на другом языке, было бы так же больно?
– Это из-за…
– Нет. – тут же отрезает она. – Дело не в твоих родителях.
Слезы вырываются из ее глаз и падают на щеки. Хочется протянуть руки и смахнуть их. Хочется обнять ее и согреть, потому что она дрожит. То ли от эмоций, то ли от холода. Не знаю. Да это и не важно.
– Дело в том, Элиот, что я… – взгляд полный сожаления находит мой. – Я не могу спасать тебя. Не могу любить тебя. Не тогда, когда ты сам себя ненавидишь. У нас не получится. Мы…
Я делаю шаг вперед и обхватываю ее лицо руками. Стираю большими пальцами слезы. Она прикрывает глаза, но не пытается отступить.
– Мы даже не попытались. – шепчу у самых ее губ и оставляю легкий поцелуй на ее холодных губах.
Эва всхлипывает и открывает глаза.
– Я знаю конец этой истории. – шепчет она.
– Нет, не знаешь. – качаю головой, продолжая вытирать ее слезы, который все никак не останавливаются.
– Пройдет год. Два. – начинает она. – Все будет идеально, но я так и не научусь жить самостоятельно. Без тебя. По-настоящему жить. В этом уже не будет смысла, ведь у меня не останется жизни без тебя.
Я прикрываю глаза и прижимаюсь лбом к ее лбу. Хочу, чтобы она остановилась, но не могу не слушать ее голос.
– Я заберу твою боль себе, отдам часть себя, растворюсь в тебе, Элиот. Но это ничего, ведь я люблю тебя.
Я люблю тебя.
Я люблю тебя.
– Я захочу большего. Семьи. Детей.
Тело замирает. Цепенеет.
– Ты попросишь подождать, ведь мы так мало пожили для себя. Мало путешествовали. – ее голос срывается, и я прижимаю ее к себе, крепко обняв.
Она тут же обвивает свои руки вокруг моей талии под пальто и утыкается лицом в шею.
– А на самом деле, – продолжает Уоллис. – Ты просто не будешь видеть себя отцом. Не захочешь видеть. Ты будешь саботировать все хорошее в своей жизни, потому что глубоко убежден, что не заслуживаешь счастья, что тебя нельзя любить, что ты сын своего отца…
– Эва.
Она отстраняется от меня и заглядывает не просто мне в глаза, в самую душу. В самую мою суть.
– Говорят, мы привлекаем людей с похожими травмами. – на губах появляется печальная улыбка. – Видимо, это правда.
Я снова качаю головой, пытаясь, не знаю, отрицать? Мне бы хотелось отрицать. Хотелось сказать, я собирался сделать предложение Селин. Вот только как отделаться от того факта, что я целый год прятал кольцо в своем шкафу, так и не дождавшись нужного момента.
– Я все еще не полноценный человек, Элиот. – продолжает Эва Уоллис. – И я просто не могу позволить себе стать частью кого-то.
На этот раз я киваю.
Да, я понимаю.
Пытаюсь сказать, но слова так и не формируются на языке. Поэтому я просто смотрю на нее. Смотрю в эти проницательные глаза, в эту прекрасную душу и гадаю, это ли тот самый момент, о котором говорила Амелия? Момент, когда не я ее, а Эва ломает меня? Мне кажется она сломала каждую косточку в моем теле. Наверное, поэтому я не шевелюсь, когда она нежно касается моей щеки и вытирает кончиками пальцев слезы. Поэтому не двигаюсь, когда она уходит. Поэтому не дышу. Забываю, как нужно правильно дышать.
Она сломала меня.
Можно вечно смотреть на три вещи. На огонь. Воду. И картины Эден. С тех пор, как узнал о том, кто за ними стоит, я открыл их для себя по новой. Каждый штрих. Каждый оттенок. Все кажется другим, потому что теперь я знаю, что эти полотна написала она. Моя Эва.
– Что ты здесь делаешь? – раздается знакомый голос, и я замечаю, как справа ко мне приближается торнадо. Славно, она наконец меня заметила.
– Смотрю на картины. – киваю со своего места на собственный портрет. – Разве это не галерея?
Я даже не пытаюсь подняться с диванчика и смотрю на Аврору Мерсье снизу вверх. Девушка закатывает глаза и складывает руки на груди.
– Что тебе нужно, Элиот?
Откинувшись назад, упираюсь руками в сиденье без спинки и склоняю голову набок.
– Почему ты так сильно меня ненавидишь? Ты ведь даже меня не знаешь.
– Мне не нужно знать человека, чтобы ненавидеть его. – невозмутимо отвечает Рори.
– А вот Эва меня любит, хотя у нее масса причин меня ненавидеть.
У Авроры появляется такое забавное выражение лица – «Ты сейчас серьезно?».
– Она сама мне сказала. – добавляю, подавляя улыбку.
– Черт, да ты еще больший кретин, чем я думала.
– Думаешь, я не знаю?
Она фыркает и опускается на сиденье рядом со мной. Это хороший знак. Значит, ей все же интересно, зачем я пришел сюда. Мы оба знаем, что не только ради картин.
– Какая твоя любимая картина Эвы? – спрашиваю, прощупывая почву для дальнейшего разговора.
– Эден. – исправляет она тут же, даже не глядя в мою сторону. – Это написала не Эва. Эден.
Я выпрямляюсь, едва не касаясь плечом ее плеча.
– Разве Эден и Эва не один человек? – мои брови сходятся на переносице.
– Ты когда-нибудь видел другие работы Эвы? – спрашивает Рори, смотря на картину перед нами.
На ум приходят Сикстинская капелла, разрисованная стена в квартире Уоллис и мои собственные портреты, написанные в разных техниках.
– Да.
– Тогда ты знаешь, что Эва и Эден это не один человек.
Видно, что она хочет добавить что-то еще, но будто бы прикусывает себе язык и просто вздыхает.
– До встречи со мной… – предполагаю я. – Как часто она?..
– Несколько месяцев. – серые глаза Авроры обращаются ко мне. – Она не писала несколько месяцев до встречи с тобой, Элиот Бастьен.
Боль. Картины Эден рождаются из боли. Она ничего не писала, потому что до встречи со мной…Я сглатываю это неприятное ощущение в горле и отворачиваюсь к картинам.
– Какая твоя любимая? – меняю тему.
– Здесь нет моей любимой. – на удивление отвечает Рори, я думал она пошлет меня. – Моя любимая одна из ее первых работ. Ранних. Называется «Рассвет». – ее лицо проясняется, на губах даже появляется тень улыбки. – На ней изображена обнаженная девушка. Она лежит в кровати, а все вокруг наполнено тенями, размыто. Вроде и комната, и нет. Среди этой темноты ты не сразу замечаешь клочок света. Тонкую полоску, проникающую сквозь закрытые шторами окна. Изначально этой полоски там не было. Эва добавила ее позже. А на обратной стороне вместо «утра», она написала «рассвет».
– Почему именно эта картина? – тихо спрашиваю.
Аврора пожимает плечами.
– Потому что в ней есть надежда. Смысл.
– Во всех ее картинах есть смысл. – возражаю я.
– Но не во всех есть надежда.
Кивнув на полотно перед нами, я спрашиваю, не сводя с нее глаз.
– А здесь? По-твоему, здесь есть надежда?
Она на мгновение прикрывает глаза и глубоко вздыхает.
– Чего ты хочешь, Элиот? – тихо спрашивает она, и я принимаю это в качестве ответа на свой вопрос. Потому что если Аврора Мерсье увидела надежду в картине «Любовь», где изображены мы с Эвой, значит, еще не все потеряно.
– Твоя помощь. Мне нужна твоя помощь, Рори.
Разумеется, она отказала.
Я и не ожидал другого, однако в тот же день вернулся домой, упаковал картину «Рассвет», что находилась в моей спальне уже не один год и отправил Авроре с короткой запиской. Пожалуйста.
Жизнь совершенно сумасшедшая штука. Иначе я просто не могу объяснить тот факт, что в моей студии оказалось сразу несколько работ Эвы. Не могу объяснить, почему Аврора не вспомнила, как торговалась со мной за «Рассвет». Хотя ведь и я не запомнил ее лица. Только то, как она не хотела продавать эту картину за ту сумму, что я предлагал. Это было на одной из ярмарок, что иногда проводятся для независимых художников. Мы долго и громко спорили. Это меня даже позабавило. И в итоге я просто отдал ей все, что было на тот момент в моих карманах.
Совпадение ли, случайность ли, хрен его знает, вот только не могу отделаться от чувства, будто Эва Уоллис всегда присутствовала в моей жизни. Нас будто бы всегда связывала эта странная невидимая нить. Именно поэтому я и не смог просто оставить ее в покое. По этой причине намереваюсь встретится с ней еще раз. Даже если это будет в последний раз.
Как в первый раз.
Веди себя будто вы незнакомы. Будто встретились в первый раз.
Вот, что сказала мне Аврора сегодня утром, когда я все же согласилась на уговоры Даны. Одна фотосессия. Только и всего. Сделать вид, будто мы не знакомы. Проще простого. Да, поэтому то я и стою уже минут пять перед его дверью, боясь позвонить в звонок.
Даже как-то странно возвращаться туда, где все начиналось.
Почему Рори вообще помогла Элиоту? Ума не приложу. Если бы не она, я бы не согласилась. Не стала бы сюда приходить. Но раз даже она решила, что это неплохая идея…
– Вам нужно это. Вам обоим. Чтобы окончательно во всем разобраться.
– Ага, и поэтому мы будем делать вид, что не знакомы, да? Чтобы разобраться?
– Тебе нужны новые снимки или нет? Он единственный, с кем тебе будет комфортно. Да и к тому же, Дана права. Если ты поделишься его снимками, хейт в его сторону может уменьшиться.
Ладно, к черту.
Собравшись с мыслями, нажимаю на этот несчастный звонок. Проходит одна секунда. Две. Десять. А потом…дверь распахивается. На пороге появляется он. Элиот Бастьен со своей ослепительной улыбкой на лице. Темные волосы в привычном беспорядке. Белая футболка идеальным образом обтягивает широкие плечи. Не могу отделаться от мысли, что…Разве он не должен был уехать после всего, что я ему сказала? Разве не должен был оставить меня? Он ведь знает, что у нас ничего не выйдет, тогда, что он творит? Что у него на уме? И почему я вообще пришла, стоило ему позвать?
– Привет. – говорит Элиот, открывая дверь шире и пропуская меня внутрь. – Ты Эва, верно? Или лучше называть тебя Эден?
Как в первый раз.
Прочистив горло, я крепче сжимаю ремешок своей сумки в руках.
– Эва. Можно просто Эва.
– Хорошо, Эва. – он закрывает за мной дверь и протягивает руку. – Я Элиот.
Пару секунд я таращусь на эту ладонь.
Как в первый раз.
Колотилось ли мое сердце так же сильно, когда я заговорила с ним впервые на том балконе? Не знаю.
Я пожимаю его руку. Она теплая. Сильная. И такая знакомая.
Таким было бы наше знакомство, если бы я нашла в себе силы переступить порог этой студии в самый первый раз? Понятия не имею.
Я знаю так мало и понимаю еще меньше. Но в одном уверена наверняка. Элиот держит меня за руку намного дольше, чем нужно. Меня бросает в жар. От того, как он смотрит. От того, как его взгляд то и дело падает на мой рот. От того, как стоит сделать одно лишь движение, податься немного вперед, и я смогу поцеловать его, смогу обнять.
Опустив взгляд, отнимаю руку. Элиот откашливается, будто бы слова застревают у него в горле. Неловко потерев шею, он скрещивает руки на груди. Зеленые глаза продолжают разглядывать меня без стеснения. Они говорят так громко, что я не выдерживаю и снова отворачиваюсь. Я совершенно не доверяю себе рядом с ним. Совершенно.
– Выпьешь чего-нибудь? – вдруг предлагает он.
Поднимаю голову, совершенно не ожидав услышать эти игривые нотки в его голосе.
– Ты всем клиентам предлагаешь выпить? – срываются с моих губ слова.
– Нет. Только красивым клиентам. – тут же отвечает, улыбнувшись. – И очень красивым женщинам.
На этот раз его взгляд окидывает меня целиком, словно таким образом намекает, что я попадаю под категорию очень красивых женщин.
Мои щеки мгновенно вспыхивают от этого совершено глупого ответа.
– Элиот. – одергиваю его.
– Эва. – улыбаясь еще шире, произносит он и делает шаг ко мне.
В легкие тут же ударяет такой знакомый аромат, и колени едва не подгибаются. Когда мы с ним в последний раз были в этой студии вместе, мы…
Нет. Это плохая идея. Нельзя вспоминать. Нельзя думать о нем. Я его не знаю. Кто он? Просто какой-то фотограф.
– Ну, так что насчет напитков? – снова спрашивает этот незнакомец, с трудом отрывая взгляд от моих губ.
– Нет, спасибо. – тихо бросаю я и начинаю раздеваться.
Он помогает снять мое кожаное пальто, стоя слишком близко и будто бы намеренно, проходясь пальцами по моим оголенным ключицам. Вдоль позвоночника тут же бегут мурашки. На мне сегодня только вязаный топ с открытыми плечами и джинсы. Дана с Рори несколько часов выбирали этот наряд, и в итоге обе сошлись на том, что к ночи на мне все равно не останется одежды.
Она здесь. Поверить не могу, что после всего она все-таки пришла. Я наблюдаю за тем, как она снимает сапоги. Затем явно нервничая, отходит от меня, старается держаться на расстоянии. Развернувшись, обходит диван и замирает, заметив то, что я для нее подготовил.
Медленно, словно впервые его видит, Уоллис подходит к деревянному мольберту и стойке со всевозможными инструментами. Я подготовил все, что могло бы ей пригодиться.
– Что?.. – выдыхает она вопрос, проводя кончиками пальцев по кисточкам, краскам и карандашам на стойке. Я обхожу диван с другой стороны, чтобы убедиться в той композиции, что горела в моей голове. Да. Идеально.
Я убрал фон, так что теперь за Эвой только темная кирпичная стена и большое широкое окно. Свет установлен так, что создается имитация закатного солнца. Ее глаза…Так они сияют ярче.
– Что это такое? – повторяет она, нахмурившись.
– Я думал ты художница. – усмехаюсь, склонив голову.
Она закатывает глаза. Такая милая.
– Я в том смысле…Зачем все это? – обводит рукой табуретку, мольберт и стойку с красками. – Разве это…не знаю, не банально снимать художницу за мольбертом?
Из меня вырывается смех. Нервный, признаюсь. Приходится прикладывать все усилия, чтобы казаться уверенным. Впервые за долгое время я действительно нервничаю на собственной съемке.
– Сегодня я снимаю не просто художницу. – тихо произношу, не сводя с нее глаз. – Я снимаю Эден.
По ее лицу видно, что она не совсем понимает, к чему я клоню.
Набрав в легкие побольше воздуха, я начинаю пояснять:
– Для меня творчество это способ уйти от реальности. Я черпаю вдохновение в красоте. Концентрируясь на ней, я таким образом забываю на время, что существует еще и уродство.
Ее взгляд вдруг устремляется в стену кухни, туда, где висят фотографии жителей одной бедной деревни.
Да, детка, ты все поняла. Конечно, поняла.
– Совсем недавно у меня случился кризис. – продолжаю я, и она снова переводит на меня свои голубые глаза. – Я не мог снимать, разучился видеть красоту, точнее, перестал ее замечать.
– Что изменилось? – вопрос моментально слетает с ее губ, и на моих появляется слабая улыбка.
Боже, как мне хочется просто обнять ее, коснуться. Ощутить этот сладкий аромат ванили.
– Я встретил одну девушку.
Ты ко мне?
Моргни один раз, если ты не пришла убивать меня.
Хорошо, значит, у меня есть еще один день в запасе.
– Точнее будет сказать, что это она нашла меня.
Уголки ее губ слегка поднимаются вверх.
– В ней… – продолжаю, погружаясь в воспоминания. – В ней было столько света. Чистоты. Любви. Красоты. Все, что она говорила, было искренним. Если она улыбалась, я улыбался в ответ.
Эва запрокидывает голову к потолку и делает глубокий вдох. Она не останавливает меня, и я пользуюсь этим, продолжая, потому что не знаю, смогу ли еще раз набраться смелости.
– Когда мне удавалось заставить ее смеяться, я чувствовал себя победителем.
Из нее вырывается смешок, и она снова смотрит на меня. В голубых глазах стоят слезы.
– Когда она плакала, я…я знал, что это из-за меня, и поэтому старался оттолкнуть ее от себя. Оттолкнуть как можно дальше.
– П-почему? – раздается ее шепот, и она обхватывает себя двумя руками.
Я вздыхаю, сжимая и разжимая кулаки.
– Потому что видишь ли, Эва, она была единственной, кто видел меня насквозь, а я не хотел, чтобы меня видели, не хотел, чтобы замечали. Ведь я…
Ничтожество. Ты просто жалкое ничтожество.
И снова это голос отца в моей голове.
Не закончив предложение, подхожу к стеллажу. Там в одной из коробок нахожу заначку. Хватаю одну сигарету из пачки, подхожу к кофейному столику, где Эмма с Даной оставили пепельницу, и закуриваю. Я крайне редко курю. Во многом потому что это делал он, а я всеми силами стараюсь не быть на него похожим. Но есть такие моменты, когда просто хочется заткнуть рот сигаретой, дабы не слышать того, что срывается с языка.
– Знаешь, а я ведь никогда не снимал свой автопортрет. – признаюсь, наблюдая за тем, как струя дыма рассеивается в воздухе.
– Ты не видишь в себе красоты. – произносит она тихо, с небольшим оттенком сочувствия в голосе.
Качаю головой, боясь взглянуть на нее.
– Во мне мало хорошего. – затягиваюсь сигаретой и выдыхаю дым. – Я эгоист. Циник. Гедонист. Чаще всего мне плевать на окружающих. А тех, о ком беспокоюсь, можно пересчитать по пальцам одной руки. Я не уверен в том, что помню значение слова «мораль». Иногда я пью слишком много. А иногда мне кажется, что ни в чем нет смысла. Я боюсь одиночества, но не боюсь смерти. Я лгу. Очень часто. Даже самому себе. И самое страшное – меня перестало что-либо удивлять. Хотя…
Поднимаю глаза к Эве и вдыхаю табачный дым.
– Недавно меня удивила та девушка. – указываю на потолок. – Она перенесла долбаную Сикстинскую капеллу себе в квартиру. Такое не часто увидишь.
На ее губах появляется улыбка, от которой в моей груди становится тесно. Оторвав от нее взгляд, я тушу сигарету о пепельницу на кофейном столике.
– Зачем?.. – вдруг спрашивает Эва, и ее голос немного срывается. – Зачем ты мне все это рассказываешь?
– За тем, что, – снова смотрю ей прямо в глаза. – Одна ценительница искусства рассказала мне, что Эден черпает вдохновение из боли, а я ведь сегодня снимаю ее, верно? Эден.
Она бросает взгляд на мольберт, затем снова на меня. До нее начинает доходить смысл моих слов.
– Ты хочешь, чтобы я написала твой портрет?
Я пожимаю плечами.
– Ну, за фотосессию мне не заплатят, так что это будет честно.
Улыбка на ее губах становится шире, а взгляд теплеет, не смотря на слезы, норовящие сорваться с ее длинных ресниц.
– Ты мне, я тебе, да? – склоняет голову набок.
Я киваю.
– Именно. А чтобы тебе было проще поймать вдохновение, я расскажу одну историю.
Ее брови сходятся на переносице.
– Про мальчика, которого не любили. – добавляю, и она замирает, будто ее застали врасплох.
Мальчик, которого не любили.
Так называется тот мой портрет, который она написала недавно.
– Идет? – спрашиваю, затаив дыхание.
Эва задумывается. Ее проницательный живой взгляд обводит каждый сантиметр моего тела, от чего вдоль позвоночника проносится разряд. Только она умеет так смотреть. Всей своей душой. Впитывая. Поглощая. Ломая.
– Раз уж ты собираешься обнажить мне свою душу, может, в таком случае… – ей не нужно договаривать, румянец сам делает это за нее. – Мне всегда хотелось тебя…в смысле, я никогда не писала с натуры.
– Ты мне, я тебе, Уоллис. – отвечаю без колебаний.
Она сглатывает, и я даже отсюда замечаю неистово пульсирующую венку на ее шее. Медленно и опустив взгляд, она тянется к краю своего топа. Прежде чем она его снимает, я стягиваю с себя футболку одним быстрым движением. Она замирает, оголив живот и талию. Ее дыхание учащается. Взгляд впивается в мою кожу, скользит по ней так, будто желает запомнить каждый сантиметр.
– Меня как-то сравнили с «Давидом» Микеланджело. – ухмыляюсь, стараясь изо всех сил сохранить уверенный вид.
Мой голос выводит Эву из оцепенения. Она моргает и встречается со мной глазами.
– Ты намного красивей. – просто отвечает она без тени стеснения и стягивает с себя этот топ.
Мать твою. Это была просто ужасная идея. И я сам предложил эту пытку, чтоб меня.
На ней нет лифчика. Длинные черные волосы слегка прикрывают грудь. В этом свете она похожа на нимфу. Прекрасную. Сводящую, нахрен, с ума нимфу. Богиню красоты и искусства. Одну ее руку покрывает цепочка розовых шрамов. Мне хочется провести по ним губами. Хочется снова…Я делаю неосознанный шаг вперед, но останавливаюсь, когда она вздрагивает.
Нет. Нельзя. Не имеет значения, что наши дыхания участились. Не имеет значения этот знакомый огонек желания в ее глазах. Она здесь не для этого. А мне нужно рассказать свою историю. Нужно, чтобы она узнала все, прежде чем покинет эту студию. Я задолжал ей ответы. Задолжал ей правду.
Не сводя друг с друга глаз мы вместе стягиваем с себя джинсы. Она остается в черных кружевных трусиках, а я полностью обнаженный. В моей жизни никогда не было момента, подобного этому. В смысле, я оставался с полуголой женщиной наедине, но еще ни разу я не собирался раскрыть перед ней душу. Ни разу.
Эва отходит к мольберту и опускается на приготовленный для нее высокий стул. Теплый свет играет на ее коже, создавая тени и узоры. Боже, она так красива.
– Ты прекрасна. – вырывается из меня шепот.
– Просто снимай, Элиот. – тихо отвечает она, и я беру в руки пленочную камеру.
Шестнадцать кадров. У меня есть только шестнадцать кадров, чтобы рассказать свою историю. Шестнадцать щелчков затвора, чтобы запечатлеть Эден. Шестнадцать мгновений, чтобы убедить Эву Уоллис дать мне шанс.
Первый.
Она берет в руки кисть с краской и начинает творить свою магию, слушая мой рассказ.
– Мне было шесть, когда я понял, что отец бьет маму. – мой голос разносится по студии, и я понимаю, что впервые говорю это вслух. – Он делал это по каждому пустяку. Не та интонация. Пересоленная еда. Недосоленная еда. Не тот взгляд. Поначалу я не понимал, что за крики доносятся за стенами их спальни, но спустя время увидел, как мама замазывает синяки на шее.
Второй щелчок.
Эва делает резкие штрихи на холсте и при этом все время бросает на меня взгляд.
– Когда мне было десять, он впервые поднял руку и на меня. Моя первая плохая оценка. Он бил так, что синяков не было видно в одежде, так что никто ничего не заподозрил в школе. Забавно, но даже тогда я старался сделать все, чтобы заслужить его одобрение, заслужить его…
Ничтожество. Ты просто жалкое ничтожество. Сопляк.
– Любовь. – заканчиваю, усмехаясь. – Мне потребовалось время, чтобы осознать, что такой как он даже человеком называться не может. Не то что отцом.
Третий кадр.
Рука Эвы дрожит, и она бросает кисть, принимаясь наносить краску голыми руками.
– Поворотный момент случился в старшей школе. – мой голос становится тише, а тело буквально парализует от воспоминания. – Я пришел домой раньше, чем нужно, и застал их в гостиной…Он пытался…пытался ее…Я и не знал, что над ней совершалось и такого рода насилие. Что-то щелкнуло в моей голове в тот момент. Не помню, как накинулся на него. Это было впервые. Он был вдвое больше и сильнее меня, и тем не менее у меня получилось нанести пару смачных ударов, прежде чем…Мама бросилась защищать меня. Тоже первые. Забавно, да? Она боялась его ровно до того момента, когда я перестал его бояться.
Я поднимаю камеру и приближаю лицо Эвы в объективе. По ее щекам текут слезы, а синие глаза напоминают сапфиры. Она снова плачет из-за меня.
Четвертый щелчок.
– В какой-то момент у него в руке оказался нож. Без понятия, где он его взял. Все, что помню – он летит с ним на маму. Не знаю, как мне удалось подняться с пола со сломанными ребрами, но я буквально закрыл ее своим телом.
Эва замирает, и я оборачиваюсь, показывая белый шрам в области почек.
– Нож вошел глубоко. – снова поворачиваюсь к Уоллис, которая продолжает беззвучно плакать. – Я очнулся в больнице, и мне сообщили, что почку пришлось удалить, а моего отца задержали.
Пятый щелчок.
По ногам Эвы стекает синяя краска.
Шестой кадр.
Ее руки покрыты краской до самых локтей.
– Твоя мама… – вдруг подает она голос, продолжая наносить краску на холст плавными движениями. – Она пыталась обратиться…
– В полицию? – спрашиваю, и она кивает.
Седьмой кадр.
Она перебрасывает волосы через плечо, обнажая грудь и оставляя случайные следы краски на своей светлой коже. Что нисколько ее не смущает. Кажется, она вообще забыла о том, что сидит передо мной обнаженная. Вероятно, дело в той истории, которую рассказываю. Она поглотила ее. Поглотила Эден.
– Нет. Она боялась. Он запугал ее, говоря, что никто ей там не поможет. В конце концов он был там начальником.
Синие глаза распахиваются шире, и мне удается схватить этот момент удивления и потрясения.
Восьмой щелчок.
– Да, он был шефом полиции в Бруклине. Отчасти так я и попал на стипендию в школе. Из-за него. И по той же причине, когда я вернулся в школу после того инцидента, никто о нем и не узнал. Родители других учеников не хотели, чтобы имя школы фигурировало в СМИ вместе с моим лицом и лицами их отпрысков. Я ведь в конце концов был популярным.
От того, как я произношу последнюю фразу, с нотками присущего мне высокомерия и самовлюбленности, у Эвы на губах появляется слабая улыбка.
Девятый кадр.
– Своими достижениями в учебе и спорте я приносил школе немало призов на уровне города и страны. Плюс они боялись мою мать, думали, она пойдет жаловаться или подаст в суд, если меня лишат стипендии, когда до выпуска оставалось всего ничего. Поэтому мне сказали сидеть тихо и забыть о том, что случилось с моим отцом. Случилось. С ним. Как будто это не я подвергался насилию годами. Нет. Это не имело значения. Главное, что его посадили в тюрьму, и это могло запятнать мое досье, а вместе с этим и всю школу с безупречной репутацией.
Эва тяжело вздыхает, даже не пытаясь остановить слезы, и берет длинную кисть.
Десятый кадр.
– Если бы они знали, что моя мать уехала в тот же день, когда вынесли приговор, думаю, они бы отчислили меня сразу же.
– Что? – вырывается из Эвы шепот, и я пожимаю плечами.
– Ей было больно смотреть на меня. Я слишком сильно напоминал ей его. Но к счастью, она хотя бы присылала деньги и изредка узнавала, жив ли я и не нужно ли мне что-то.
Было нужно. Мне нужна была мама. Нужен был кто-то, кто любил бы меня и напоминал, о том, что все будет хорошо.
– Она была первой женщиной, которая бросила меня.
Эва открывает глаза и запрокидывает голову назад так, будто эти слова приносят ей физическую боль.
Одиннадцатый щелчок.
– Ты тогда была права. – она снова опускает голову и смотрит на меня. – Я действительно ненавижу себя. Потому что внешне мы с ним одно лицо. Потому что как и моей матери, мне проще уходить от людей, проще бежать от проблем, а не решать их.
Слезы застилают глаза, но я подношу камеру к лицу и делаю еще один кадр. Крупный план.
Двенадцатый спуск затвора.
– Я ненавижу себя, потому что не знаю, за что меня можно вообще любить. – произношу шепотом и чувствую эти ненавистные слезы на своих щеках.
Эва ничего не отвечает. Только кивает. Понимаю. Говорит ее взгляд. И думаю, что из всех людей в моей жизни она единственная, кто действительно понимает. Она продолжает запечатлевать уродство, а я в это время снимаю красоту. Чистое искусство. Вот каким ощущается этот момент. На мгновение мне кажется, будто ради него нас и свела судьба. Будто все встает на свои места. Будто наши души наконец увидели друг друга в истинном свете. В истинном обличии. Без притворства и лжи. Без страха и боли. Это простое понимание разливается по студии и наполняет каждую клеточку наших тел до самого основания.
– Эти шрамы. – вдруг произносит она, ведя кисточкой по холсту. – Ожоги. Последствие несчастного случая.
Тринадцатый кадр.
Рука со шрамами держит кисточку.
– За мной не доглядели, и я вылила на себя чайник с кипятком. – тихо рассказывает она, и я замираю, боясь даже вздохнуть, чтобы не пропустить ни слова. – Мама обвинила во всем няню и уволила ее. А мне тогда впервые сказала «не драматизируй», потому что я кричала от боли. Она поняла всю серьезность ожогов только в больнице.
Повернув ко мне голову, она медленно опускает кисточку.
Четырнадцатый кадр.
– Отец, он…Ему плевать на всех своих детей, потому что мы не мальчики. Он не особо это скрывает. Но мама… – она вздыхает и опускает взгляд к своим шрамам, проводя по ним кончиками пальцев. – Мама сломала меня, делая вид, будто ей не все равно. Сажая меня на диеты, она говорила, что старается для моего же блага. Пытаясь затащить меня на операцию по пересадки кожи, уверяла, что потом скажу ей спасибо. Она создала идеал, к которому я должна была стремится. И я пыталась. Правда. Просто это сложно. – ее взгляд вновь находит мой.
Пятнадцатый кадр.
Она смотрит на меня, касаясь рукой своих шрамов.
– Соответствовать чужим ожиданиям. – заканчивает она свою мысль.
– Спасибо, что поделилась.
– Ты мне, я тебе, верно? – улыбается сквозь слезы.
Шестнадцатый кадр.
Я кладу камеру на столик и выпрямляюсь, снова находя взглядом свою девочку.
– Прости меня. – произношу хрипло, и она прикрывает глаза, качая головой. – Прости, что не встретил тебя раньше. Прости, что не смог быть на твоей стороне. Прости, что отталкивал. Прости, что не нашел в себе силы не отпускать тебя. Прости, что не осознал раньше, что…
Слова застревают в горле, потому что Эва Уоллис вдруг поднимается со своего места и за несколько шагов оказывается в моих объятиях. Ее влажные от слез губы находят мои. Я тут же обвиваю ее руками и прижимаю к себе крепче. Аромат ванили врывается в легкие вместе с резким запахом красок, и я просто знаю, что теперь это сочетание всегда будет напоминать о ней.
Наши языки сталкиваются друг с другом, и этот поцелуй не похож ни на один из тех, что были раньше. В нем много боли. Много слез. Много отчаяния и времени, которое упущено.
Эва толкает меня к дивану, и я падаю, утягивая ее за собой. Она садится на меня сверху и тут же снова завладевает моим ртом. Руками я скольжу по ее прекрасным изгибам, желая высечь в памяти каждый сантиметр. Спину. Бедра. Талию. Мурашки вдоль позвоночника. Мягкие волосы, в которые зарываюсь пальцами. Липкая краска остается на моих плечах и шее в тех места, где она меня касается, словно помечая. Я чувствую, как ее сердце бешено колотится рядом с моим, и в голове не остается ничего кроме ее вкуса, ее запаха, ее тела.
Иногда в жизни случаются такие моменты, когда жизнь проносится перед глазами. Сейчас я нахожусь как раз в таком моменте, только вот я не вижу всю жизнь. Лишь ее лучшую часть.
Эва запрокидывает голову к звездам и улыбается так, будто они рассказывают ей нечто хорошее.
Эва? Эва Уо…Уоллис?
Она медленно раскачивается на мне, и я сжимаю ее грудь, заставляя соски напрягаться.
Уоллис краснеет, когда я опускаю все окна в машине и начинаю орать во все горло пошлые слова в песне. Когда пританцовываю, она вообще вжимается в кресло.
Оторвавшись от ее губ, прокладываю дорожку по подбородку к скуле и вниз к шее. Она издает эти самые лучшие звуки на свете. Стоны смешанные с прерывистыми вдохами.
Притворись моей невестой.
Я впервые целую ее у лифта. Она впервые подается ко мне и целует меня в студии Роше.
Я втягиваю в рот ее сосок и чувствую, как она вонзает ногти мне в плечи.
Она не может дышать, дрожа перед баром на улице, а я прижимаю ее к себе, не переставая извиняться.
Просто дыши.
Танго танцуют двое, Элиот.
Я прижимаю ее к машине и впервые целую так, как всегда хотел.
Кто первый влюбится, проиграл.
Правила?
Никаких правил.
Сдвинув с сторону свои тонкие трусики, Эва направляет меня в себя, и из моего горла вырывается стон. Я обхватываю ее шею рукой и снова целую.
Она танцует у фонтана с маленькой девочкой, а я в розовом платье фотографирую ее. Мы поем вместе эту дурацкую песню в ее любимом месте и мокнем под дождем на траве в парке. Я держу ее в своих объятиях под горячим душем. Она смеется над своим любимым фильмом, и я не могу отвести от нее взгляда. Я следую за ней в ее спальню, потому что не могу отказать, ведь она сама меня туда тащит.
Синие глаза находят мои, и Эва начинает медленно раскачиваться на мне. Снова и снова. Издавая эти сладкие стоны.
Она плачет, потому что я не смог защитить ее в первый раз.
Она снова плачет, потому что я не встал на ее сторону во второй раз.
Наши дыхания переплетаются, и я прижимаю ее к себе крепче, хватаясь за нее.
Она уходит с той злосчастной кухни в компании. Уходит из ресторана, где я остаюсь как идиот один в этом нелепом платье. Но следом Эва снова впускает меня к себе в квартиру и прощает. Снова возвращается и садится напротив, потому она не из тех, кто бросает.
Она цепляется за меня, отчаянно хватаю ртом воздух. На ее шее собираются капли пота и я слизываю их, чувствуя привкус краски на губах.
Эва прижимает меня в лифте и целует так, как никогда раньше. Она наслаждается моими пальцами, выкрикивая мое имя в открытые окна машины. А я тихо признаюсь, что проиграл. Мы смеемся в моей студии. Я занимаюсь с ней любовью в этой самой студии. Она обнимает меня в Ницце после съемки и говорит, что у меня получилось. Я целую ее в оранжереи среди цветов. Она пускает меня в свою комнату посреди ночи.
Наши движения становятся хаотичными. Стоны громче. Толчки глубже. Мы буквально поглощаем друг друга, старясь вобрать как можно больше. Резкий вдох, и она кончает, выкрикнув мое имя. Я кончаю следом, падая на подушки дивна вместе с ней. Скольжу пальцами по ее влажной спине. Убираю прядь волос с ее прекрасного лица, заляпанного белой краской. На ее глазах снова собираются слезы. Нижняя губа начинает дрожать.
– Элиот, я… – начинает она, и я прижимаюсь к ее лбу своим.
Я держу ее в своих объятиях. И знаю, что это в последний раз. Просто знаю, что это именно то, что она пытается мне сказать, но не может.
Эта ночь ничего не изменит.
– Знаю. – шепчу, обхватывая ее лицо обеими руками. – Знаю, детка. Ты все равно уйдешь.
По моим щекам впервые за очень долгое время стекают слезы. Это больно. Больно расставаться с человеком, без которого не представляешь своей жизни.
– Но это не изменит того, что я…
Она вдруг накрывает мой рот рукой, не давая договорить. Синие глаза умоляют не говорить. Умоляют не заканчивать это предложение.
Я люблю тебя. Я люблю тебя, Эва Уоллис.
Она кивает, будто бы слышит, будто бы знает. Сквозь слезы, она улыбается и смахивает с моих щек влагу, оставляя на коже еще больше краски.
– Дай нам год. – выпаливаю я. – Всего год. Хотя бы год.
Из ее груди вырывается смешок. Я нежно убираю прядь волос ей за ухо, впервые озвучивая все, что приходит мне в голову.
– Просто заключим еще одну сделку.
– Элиот… – качает головой, слабо улыбаясь.
Она пытается встать, но я не даю, крепко удерживая эту девушку на месте.
– Это будет наша последняя сделка. – поясняю, слегка касаясь ее носа своим и оставляя следом легкий поцелуй на ее губах. Буквально чувствую, как напряжение покидает ее тело. Чувствую ее дыхание на своих губах. – Никакой связи. Мы не будем видеться. Не будем общаться. Наши общие знакомые ничего не будут нам говорить о нас. Целый год мы будем делать все, чтобы стать полноценными.
Ее брови сходятся на переносице.
– Ну, я буду делать все, чтобы стать полноценным. А ты, я надеюсь, проведешь этот год, делая все, чего никогда не делала раньше. Включая свидания.
– Свидания? – эхом повторяет она, явно удивленная.
– Да. – невозмутимо киваю, поглаживая ее руки и бедра. – Если тебе этого захочется.
Одна только мысль вызывает это неприятное ощущение в груди. Мыль о том, что кто-то другой будет ее касаться. Кто-то другой будет с ней рядом. Мне хочется верить, что именно я должен занять это особенное место в жизни этой потрясающей девушки, но в данный момент я и правда недостоин. Я сломан у самого основания и не могу позволить ей чинить себя.
– Но если спустя этот год твои чувства ко мне не изменятся…
Она замирает, задержав дыхание. Я вглядываюсь в эти бездонные глаза и чувствую, как сердце едва не вырывается наружу. Пожалуйста, детка, скажи да.
– Если спустя год ты все еще будешь мастурбировать, представляя мое шикарное лицо и тело…
Она возмущенно шлепает меня ладошкой по груди, при этом изо всех сил подавляя улыбку.
– Если ты будешь готова попробовать. – я становлюсь серьезней. – Одно короткое сообщение, Уоллис. «Давай».
– Давай? – она хмурится.
– Да можешь хоть смайлик отправить. Любой. Мне не важно.
На ее губах появляется улыбка.
– Это будет сигнал. Я пойму, что ты даешь мне шанс. Даешь нам шанс. Пожалуйста, детка, скажи да. Пожалуйста.
Я прикрываю глаза и зарываюсь лицом в изгиб ее шеи, крепко обнимая, прижимая Эву Уоллис к себе. Вдыхая такой знакомый и уже родной аромат своей родственной души.
– Пожалуйста, любимая, скажи да.