– Какой же ты идиот. – продолжает возмущаться Дана, раскладывая мои вещи по коробкам. – Просто кретин.
Эмма посмеивается у окна, куря сигарету. Она упрямо отказывается помогать мне собирать вещи. Ну хоть пришла. Спасибо и на этом.
Дьяволенок узнала о том, зачем я ее позвал прямо на пороге студии, и с тех самых пор не перестает причитать. Зачем мне сдавать эту студию, когда я могу жить здесь? Нахрена мне столько вещей в Италии, раз я еду не надолго? (Она не сомневается в том, что это не надолго).
– Эва создала целое произведение искусства в честь тебя. И не одно. – швыряет мои стаканы в коробку. Те, конечно же, с треском разбиваются. Останавливает ли это Дану? Нет. Она швыряет туда и тарелки. – А ты что?
Подхожу к ней и выхватываю из рук свою любимую чашку.
– Иди собирай что-нибудь другое. – неоднозначно указываю в сторону остальной части студии.
Она закатывает глаза и подходит к стеллажу с камерами.
– Ты мог хотя бы поговорить с ней. Не знаю, признаться. Сделать хоть что-то, мать твою.
Оставляю чашку на кофейном столике и подлетаю к Дане.
– Иди покури. – хлопаю ее по плечу, осторожно забирая свой винтажный canon.
Подруга шумно выдыхает и разворачивается на пятках, размахивая руками.
– Я чертовски разочарована в тебе, Элиот Бастьен.
– Приятно слышать. – бормочу, заворачивая камеру в защитную бумагу.
С чего я вообще взял, что это будет хорошей идеей позвать их сегодня сюда, чтобы вместе собрать меня в Италию? Сам нарвался.
Дана опускается на подоконник рядом с Эммой, и та протягивает ей сигарету. Может, стоит достать косяк? Или открыть бутылку вина?
– Неужели ты и правда вот так вот уедешь?
– Вот так это как? – поднимаю глаза, убрав камеру в одну из коробок.
– Не знаю. – подруга пожимает плечами, выпустив струю дыма. – Не попытавшись.
– Он отправил ей цветы, помнишь? – вставляет слово Эмма.
– Спасибо, Эм.
– Я тебя не защищаю. Это просто факт.
На моих губах появляется улыбка.
– Ты тоже на стороне Эвы?
– Я ее не знаю, так что не могу быть на ее стороне. Но я знаю тебя и понимаю твое желание уехать. Особенно сейчас, когда о ваших отношениях говорят в сети.
Эдвардс фыркает.
– Ты наверное хотела сказать, когда его поливают дерьмом в сети.
– Кстати об этом, – складываю руки на груди. – Могла бы и предупредить, подруга. Ты ведь знала, что так и будет.
– Конечно, знала. – она тушит сигарету о пепельницу и поднимается на ноги. – Но еще я знала, что тебе нет никакого дела до того, что говорят люди.
Правда.
Я киваю и возвращаюсь к упаковке камер.
– Пока они ненавидят меня, а не Эву, я в порядке.
– Эмма, скажи ему. – восклицает Дана, уперев руки в бедра.
– Что сказать? Он все решил. – Эм отталкивается от стены и опускается на пол перед кофейным столиком, затем открывает коробку со всякой всячиной. Знаю, она не будет помогать, просто разбросает все, чтобы мне было сложнее.
Дана плюхается на пол рядом с ней.
– Идиот. – бурчит она, надув губы, и принимается разгребать остальной хлам на столике.
– Но ты все равно меня любишь. – взъерошиваю ей волосы, но она вырывается, бросив на меня испепеляющий взгляд.
– Придурок.
Чмокаю ее в щеку и возвращаюсь к камерам. Дана незаметно смахивает слезу со щеки, и я делаю вид, что не замечаю этого. Прямо как Эмма, которая изредка просто смотрит на меня. Без осуждения, но не понимая. Пытаясь понять, но все же…
– Что это? – спустя какое-то время раздается ее голос.
Я оборачиваюсь, закончив с одной из коробок. Эм поднимается на ноги и подходит ко мне с каким-то листом бумаги.
– Это очень похоже на… – протягивает мне лист.
Я застываю.
– Эден. – вырывается шепот откуда-то из груди.
Я помню этот рисунок. Я нашел его в своем шкафчике много лет назад. Кто-то подкинул его мне в тот день, когда я вернулся в школу после операции. Вот, что напомнила мне вчерашняя картина. Этот рисунок. Краски менее мрачные. Лицо узнаваемо. Но эти цветы…Техника. Глаза. Тогда я решил, что это очередная поклонница нарисовала меня, и причем очень талантливо. Меня зацепило то, что в одном месте я улыбаюсь, а внизу, где изображено еще одно лицо, нет. Кто бы это ни был, я знал, что она увидела то, что другие нет, и сохранил рисунок. Я искал ту девушку. Спрашивал в классах по искусству, искал среди друзей, рассматривал картины тех, кто рисовал. И все это время…Это была она.
Меня никогда не рисовали.
Никогда?
Я забыл об этом рисунке. Напрочь забыл.
– Это ведь она, да? – спрашивает Эмма, сложив руки на груди. – Только работа как будто ранняя. Очень ранняя.
– О чем вы?
Дана встает с пола и подходит к нам, нахмурившись. Едва взглянув на рисунок, она протягивает с улыбкой в голосе:
– Так вот, что это было.
– Что? – хором отзываемся мы с Эм.
– Ну, это ведь Эва нарисовала, да? – указывает на лист. – Я тогда прогуливала урок и видела ее в пустом коридоре. Если бы она не подошла к твоему шкафчику, я бы даже внимания не обратила, но мне стало любопытно, и я осталась. Она вырвала что-то из своего альбома, сложила и запихнула через щель, а потом…
Задумавшись на мгновение, она замолкает, следом вдруг толкает меня в плечо.
– Ты соврал мне, когда я спросила, не оставлял ли кто-то что-то у тебя в шкафчике.
Я аккуратно складываю лист в четыре раза по изгибу и убираю в задний карман джинсов.
– Не соврал. Забыл.
Она снова бьет меня кулаком в плечо.
– Опять врешь. Ну что же ты за идиот, а?
– Подождите. – влезает Эмма между нами. – Получается, Эмма уже рисовала тебя раньше. Много лет назад. А потом вы встретились снова здесь, в Париже, живя на одной улице…Вы влюбились. – продолжает Эм, ловя мой взгляд своим. – И она создала целый триптих, повествующий вашу историю. Каковы шансы, что такое вообще возможно? Такая случайность?
– Ты драматизируешь. – бормочу в ответ, наклоняясь к столику.
Оно должно быть где-то здесь.
– Ты всегда был таким черствым? – слышу раздраженный голос Эммы.
– Нет.
Поднимаю голову и смотрю на Дану.
– Здесь на столе был черный конверт, ты видела его?
Ее рыжие брови сходятся на переносице. Подумав секунду, она бросается к одной из коробок и выуживает оттуда журналы. Среди них находится слегка помятый черный конверт из дорогой плотной бумаги.
– Что это? – тут же спрашивает подруга.
– Приглашение. – отвечаю, доставая из конверта белый квадратный лист. – Чита Уоллис пригласила меня на ужин.
– Когда? – хором спрашивают Эмма с Даной.
Бросаю взгляд на время, и все внутри замирает.
– Сейчас.
В моей жизни существует не так много по-настоящему важных моментов. Тех самых, что разделяют жизнь на «до» и «после». Я научилась их предугадывать. Научилась ценить. И не важно, насколько они болезненные.
Порыв холодного ветра пробирает до костей, и я кутаюсь в пальто, обнимая себя руками. Будет больно. Знаю, стоит переступить порог этого дорогущего ресторана, и будет больно. Я прокручиваю в голове все, что могу услышать сегодня, создаю непроницаемую стену, броню. Я готовлюсь.
Со вчерашнего показа, мама ни разу не позвонила, а Карли с Оливией не оставили сообщений. Ни одного. И это значит только одно – сегодня будет больно.
Я уезжаю.
И снова он.
Поднимаю глаза к хмурому небу, затянутому серыми тучами. Интересно, он еще в Париже или уже нет? Насколько неправильно хотеть, чтобы он был здесь? Со мной. Достаточно одного его присутствия, и мне бы уже стало легче. Насколько плохо продолжать любить его?
Втягиваю ртом прохладный осенний воздух и делаю шаг в сторону ресторана. Перебегаю влажную от дождя дорогу. Швейцар открывает мне стеклянную дверь, и я оказываюсь в теплом холле. Приглушенный шум голосов, звон бокалов, слабые ноты фортепианной музыки и ароматы дорогих парфюмов окутывают с ног до головы, точно облако. Молодая девушка принимает у меня пальто, а женщина в стильном строгом платье спрашивает на какое имя забронирован столик. Я называю фамилию, и меня тут же провожают через весь зал в вип-комнату. Она окутана приглушенным теплым светом, в центре широкий стол на несколько персон. Здесь весь людской шум стихает. Остается лишь музыка и бешеный стук моего колотящегося сердца. Я замираю прямо на пороге.
Конечно, мне не стоит удивляться. Ричард Уоллис мастер неожиданностей. Я должна была предчувствовать, что он тоже здесь будет. Особенно после вчерашнего.
У него все те же зеленые глаза и темные волосы с несколькими седыми прядями. На нем все так же неизменно сидит этот идеальный костюм тройка. Широкие плечи. Спортивное телосложение. На вид ему и не дашь больше сорока. Сколько мы не виделись? Три года? Пять лет? Восемь? Трудно сказать.
– Эва. – восклицает с улыбкой моя сестра Карли и тут же награждается хмурым взглядом отца.
Тот даже не взглянул в мою сторону. Ричард Уоллис в принципе редко удостаивает своим вниманием тех, кто по его мнению оступился, опорочил себя или же сделал нечто за гранью допустимого(опять же, по его мнению допустимого). Сидя во главе стола, он словно поглощает все пространство, весь воздух. И вот ты снова кажешься себе маленькой беспомощной девочкой. Сколько дочерей в мире боятся своих отцов? Сколько девочек боятся, но все еще жаждут одобрения? Я бросаю взгляд на Оливию, что сидит между мамой и Карли по левую руку от отца. Сестра смотрит только на него, ждет его реакции. Думаю, ей ненавистна даже сама вероятность того, что мое вчерашнее выступление может заставить отца хотя бы немного гордится мной.
К сожалению, я слишком хорошо его знаю. Он не гордится. Он презирает то, о чем теперь говорит вся Франция, а вместе с тем и вся Европа. Про Нью-Йорк я вообще молчу. Заголовки с моим именем появились сегодня утром едва ли не во всех изданиях и на всех платформах. Те, кто знали меня как Эден, теперь стараются узнать обо мне как об Эве Уоллис. А те, кто знал меня только как Эву Уоллис теперь рассматривают все мои картины как под лупой.
Кем вдохновлены полотна? Какова ее личная история?
За сутки изменилось все. В корне.
Будь мои картины прекрасными, все семья бы восхваляла тот талант, которые они открыли во мне еще в детстве. Они бы говорили всем направо и налево, что поддерживали меня всегда. Они бы обернули дерьмо в красивую упаковку и скармливали бы его всем подряд. Но к счастью, мои картины уродливы. Они жестоки. Болезненны. Они кровоточат. Они кричат. Семья Уоллис не приемлет ничего из этого. Ни боли. Ни крика. Она идеальна. Во всем. Всегда. И именно поэтому я знаю, что сегодня будет больно.
Медленно опустившись на стул по правую руку от отца, я кладу телефон на стол (вопреки всем правилам этикета) и ставлю сумку рядом с собой на пол. Они мои обереги. Моя броня. Один звонок, и Аврора заберет меня. Стоит достать то, что лежит в моей сумке, и все будет кончено. На этот раз навсегда.
Ричард Уоллис не произносит ни слова во время ужина. Это своего рода пытка. Ты знаешь, что тебя ждет наказание, но оно все время оттягивается. Потому что сначала аперитив, потом суп, салат и дальше по списку. Мама с Оливией обмениваются дежурными фразами, иногда подключая к беседе Карли. Младшая сестра то и дело бросает взгляд в мою сторону, словно хочет что-то сказать, но не может. Она боится. В какой-то момент мой телефон вибрирует. Я поднимаю его экраном вверх, совершенно игнорируя тяжелый взгляд отца.
Сообщение от Карли.
Элиот не приедет?
Я не рискую смотреть на сестру, но только сейчас замечаю рядом с собой пустое место. Накрытое пустое место. Пульс тут же сбивается с ритма. Они пригласили его. Чтобы…Чтобы унизить. Я знаю. Я просто знаю это. И черт возьми, я так рада, что его здесь нет. Надеюсь, правда надеюсь, что сейчас он далеко от Парижа. Где-нибудь за тысячу километров.
Когда пустые разговоры заканчиваются, и нам выносят десерт, отец достает что-то из черной папки, которая все это время лежала между ним и мамой.
– Завтра ты дашь интервью. – протягивает мне лист. – Здесь все вопросы и ответы.
Его голос бесцветный. Холодный. И он по-прежнему даже не смотрит мне в лицо.
Я бросаю взгляд на текст, и моих губ неосознанно касается улыбка. Фантазия. Все мои полотна плод моих фантазий. Вот, какова суть ответов на вопросы о моем творчестве.
Следом отец протягивает мне билет.
– У тебя есть три дня, чтобы собрать все свои вещи. – коротко сообщает он и делает глоток эспрессо из маленькой чашечки. – Через месяц состоится твоя помолвка с Клодом де Шаром. Все уже решено.
Все уже решено.
Откуда-то из груди вверх по горлу пробивается смех. Я слышу его как будто бы со стороны. В нем нет эмоций. Лишь неверие. Абсолютное неверие и крупица разочарования. Вот какой мой смех.
– Что ты себе позволяешь? – вдруг подает голос мама, и я поднимаю голову, не переставая смеяться.
На глазах собираются слезы. Я запрокидываю голову назад, не давая им пролиться, и откидываюсь на спинку своего стула.
Я была готова к чему-то подобному, но мне и в голову не могло прийти, что они попытаются выдать меня замуж за Клода. Выдать. Боже, какое древнее выражение. Выдавать замуж. Словно я какой-то объект. Бесчувственный. Безмозглый. Хотя для Ричарда Уоллиса все члены семьи именно такими и являются. Объектами. Не личностями. Мама, потому что не родила наследника. А мы с сестрами…ну, потому что мы только и годимся для вот таких вот выгодных сделок с другими семьями.
Только я открываю рот, чтобы…даже не знаю, что я собиралась сказать. Дверь в комнату открывается, и я чувствую его, просто знаю, что это он. Прямо за моей спиной.
– Простите за опоздание. – раздается его голос, и все внутри разом согревается, обрывается.
Это похоже на хаос. Мне хочется подорваться с места, взять его за руку и увести отсюда. В то же время хочется просто обнять. Или поцеловать. А еще я не хочу его видеть. Не хочу слышать. Хочу, чтоб он ушел. Все эти чувства, они застревают внутри меня, и я просто застываю на месте.
– Пробки просто жуткие. – говорит он, и я краем глаза вижу, как отодвигается стул справа от меня.
Затем в легкие ударяет его аромат. Древесный. Мужской. Знакомый.
Мне хочется плакать.
Хочется кричать.
Хочется взорваться и исчезнуть.
Он здесь. Он не уехал.
Элиот
– Ты во время. – говорит мне Оливия Уоллис, сидя прямо напротив.
По выражению ее лица, понимаю, что вторая часть фразы мне не понравится.
– Отец как раз сообщил Эве об их помолвке с Клодом де Шаром.
Стараясь ничем не выдать своих эмоций, я беру стакан воды со стола и делаю глоток. Только потом слегка удивленно произношу:
– Правда?
Следом поворачиваюсь к Эве с непринужденной улыбкой на губах.
– А меня позовешь на свою свадьбу?
Я подначиваю ее, и она это слышит. Слышит и поворачивает ко мне голову. Вопреки всему, в синих глазах светится благодарность. Думаю она чувствует это – я здесь ради нее. Не из-за нее.
– Ну, конечно. – отвечает Уоллис, явно подавляя улыбку. – Ты ведь жених как никак, было бы грустно, если бы тебя не было на моей свадьбе.
На последних двух словах она поворачивается к родственникам.
– Кстати, вы же еще не знакомы. – говорит она, вскинув подбородок.
Черт возьми, как же она прекрасна. Не могу перестать смотреть на нее.
– Это Элиот Бастьен, мой жених…
– Что ты несешь? – сквозь зубы цедит Эвелина Уоллис.
Карли молча делает большой глоток вина, а Оливия откидывается на спинку стула, сложив руки на груди.
– Вы разве не расстались? – с легким пренебрежением бросает она. – Мы вчера все стали свидетелями этой душещипательной истории.
– Удивительно, что ты хоть что-то поняла в той истории. – тихо бормочет Карли.
– Прости, детка. – беру Эву за руку под столом и подаюсь к ней ближе. – Вчерашний показ разве про меня?
– Нет. – тут же подхватывает она, переплетая свои пальцы с моими. – Про одного придурка. Моего бывшего.
– Точно. Как там его звали?
– Уже неважно.
– Верно. Ведь ты теперь со мной.
– Ага. – она бросает взгляд на наши руки у себя на коленях и как будто только сейчас осознает, что крепко хватается за меня. Резко вздохнув, она тут же делает попытку вырвать свою ладонь. Тщетно.
– Элиот Бастьен войдет в эту семью только через мой труп. – отчеканивает каждое слово мать Эвы.
Кроме внешности у нее нет совершенно ничего общего с Амелией. И уж тем более ничего общего с Эвой. Как так вышло, что такие разные женщины родились в одной и той же семье? Что это? Проклятье или же благословение?
Эдвард Уоллис молчит. Хотя такие люди как он всегда говорят только по существу. Вот и сейчас он просто наблюдает за мной. Без интереса. Так, словно заведомо знает все мое будущее и будущее своей дочери.
– Технически. – спокойно отвечаю я. – Не я войду в вашу семью, а Эва в мою.
Оливия презрительно фыркает, а Карли опускает взгляд. На губах Эвелины играет одна из этих светских улыбок «Хорошо, что ты сам об этом заговорил».
– И какая же это семья? – без эмоций в голосе произносит Эдвард Уоллис. Причем спрашивает не меня. Эву.
Темные брови Уоллис сходятся на переносице, и она медленно отнимает свою руку от моей. На этот раз я отпускаю ее. Потому что знаю, что последует дальше. Момент, которого ждал много лет. Боялся, как дети боятся чудовищ. Честно говоря, вернувшись тогда в школу после операции, я надеялся, что все отвернутся. Надеялся, что больше не придется улыбаться. Думал, от меня будут шарахаться. Но никто ничего не узнал. Директор вызвал меня к себе и сказал, что не стоит об этом распространяться. Так решили попечители школы. И если я хотел сохранить стипендию и закончить школу без проблем, нужно забыть. Забыть о том, что мой собственный отец едва не убил меня.
– Ты знаешь? – Эдвард слегка склоняет голову, буравя Эву тяжелым взглядом.
– А это важно?
– Да, если его отец уголовник, а мать актриса в каком-то захудалом театре.
Я внимательно слежу за реакцией Эвы. Жду, что ее взгляд изменится, что в нем появится осуждение или же жалость. Но она только усмехается.
– Забавно. – говорит она и поворачивается в мою сторону. – Твой отец уголовник, а мой тиран. Мы просто идеальная пара.
Раздается резкий хлопок. Это Эдвард Уоллис бьет по столу своей большой ладонью. Вау. Давно все внутри меня не вздрагивало это этого до боли знакомого звука. Эва права. Наши отцы стоят друг друга. Они унижают. Подчиняют. Используют. И больше ничего.
– Следи за своим языком. – тихо произносит Эвелина, поглядывая то на своего мужа, то на Эву.
Уоллис смотрит на нее мгновение, а потом…улыбается. И эта улыбка для меня точно удар под дых. Я столько раз делал так же. Чтобы скрыть боль. Чтобы казаться равнодушным. Чтобы не дать другим власти над собой.
– А то что? – склоняет голову набок. – Найдете мне другого жениха? Запрете в каком-нибудь подвале? Изобьете? Что именно вы сделаете?
Она обращается к обоим родителям, и я слышу, как голос постепенно набирает силу.
– Я правда хотела дать шанс. Последний шанс. Всем вам. Но это бесполезно. Даже стань я самым успешным художником в мире, этого все равно было бы недостаточно, верно?
Эва бросает взгляд на какие-то бумаги на столе, а потом хватает их и рвет.
– Я не стану давать никакое интервью. Не стану выходить за Клода. И уж точно не вернусь в Нью-Йорк. Не в этой жизни.
Швырнув клочки бумаги на стол, она расправляет плечи, дыша так, словно пробежала марафон.
– В таком случае, – безразличный к ее сцене, отвечает отец. – Не удивляйся, если галерея твоей подруги вдруг закроется, а твои картины больше никогда не увидят свет.
Эва стискивает кулаки и на мгновение прикрывает глаза, разочарованно качая головой.
– Меньшего я от тебя и не ожидала, Ричард Уоллис. – тихо произносит она и хватает свой телефон со стола дрожащей рукой. – В таком случае, ты не будешь против, если я прямо сейчас опубликую во всех своих социальных сетях историю. Одну. А может и две. О том, как я пыталась несколько раз убить себя, а моя мать говорила мне «не драматизируй». – она поднимает глаза на Эвелину.
– Ты не посмеешь. – шепчет та.
– Или, – Эва переводит взгляд на Оливию. – О том, как моя родная сестра стояла и наблюдала за тем, как надо мной издеваются в школе. Или же…
Она поворачивается к Эдварду, на лице которого впервые за этот вечер появляется эмоция.
– Я просто напишу, что моя самая знаменитая картина «Тот, кто причиняет боль» это твой портрет, отец. Чем из этого поделиться в первую очередь?
Все трое молчат. Эдвард с Эвелин переглядываются, а Оливия буквально краснеет на глазах. От гнева. От презрения. Она словно готова перепрыгнуть через стол и схватить Эву за волосы.
Отложив телефон в сторону, Уоллис наклоняется и достает из сумки какие-то бумаги.
– Я знаю, что дедушка оставил мне все свое состояние. – без каких-либо эмоций в голосе сообщает Эва. – И знаю, что единственным условием его получения является брак. Поэтому вы так спешите отдать меня замуж за кого-то вашего круга.
Она кладет бумаги перед родителями.
– Это отказ от наследства и всего, что должно было достаться мне по праву рождения.
– Что ты творишь? – ошарашено выпаливает ее мать.
– То, что уже давно должна была сделать. – отвечает Эва, и я замечаю слезу, которую она тут же смахивает. – Отрезаю себя от этой семьи. Я не буду никому ничего рассказывать о вас, а вы взамен сделаете вид, будто меня никогда не существовало. Вы не станете больше вмешиваться ни в мою жизнь, ни в жизни моих близких. Идет?
Оливия хватает бумаги со стола и быстро просматривает их, будто бы желая убедиться наверняка. Постепенно на ее губах расцветает улыбка.
– Эва, ты не можешь… – начинает Эвелина, но Эва перебивает ее и повторяет уже громче.
– Идет? – на этот раз она обращается только к отцу.
Тот медлит с ответом. Что-то обдумывает. А затем…
– Идет.
Эва не думает ни секунды. Схватив сумку и телефон она вылетает из этой душной комнаты. Я поднимаюсь из-за стола вслед за ней. Хочется так много сказать этим людям.
Вы ее не заслуживаете.
Мне жаль, что вы ее семья.
Или…
Да впрочем какая разница? Они все равно не поймут. Никогда не поймут.