По воздуху разносится медленная сексуальная мелодия. Подиум взрывается сотней крошечных огней похожих на языки пламени. И в этом ярком свете появляется рыжая девушка с кошачьим взглядом. Кудрявые волосы струятся по спине, контрастируя с синей краской, что широкими мазками лежит на темно-серой ткани платья.
По залу проносится шепот удивления, смешанный с восхищением. А я буквально прирастаю к земле, замираю. На затылке проступают капли пота. Не могу отвести взгляд от платья. По бокам оно полностью открыто, лишь стянуто золотыми тонкими нитями. На корсаже спереди все еще распускаются ромашки, но теперь под ними растекается алое пятно. Красными, совсем крошечными бусинами, оно переходит на подол, а там сливается с изображением мужчины и женщины. Если стоять слишком близко, то можно различить лишь яркие пятна красной, желтой и синей краски, но издалека видно целую сцену.
Страсть.
Там изображена страстная любовь. Все платье будто бы горит в огне. Обнаженные мужчина и женщина целуются, плотно прижавшись друг у другу. Среди линий и очертаний спереди на их коже можно различить вышитые буквы.
Кто первым влюбится…
Как только модель подходит к краю подиума, я вижу вторую часть фразы, вышитую красными нитями прямо на подоле.
Проиграл.
Кто влюбится первым, проиграл.
Правила?
Никаких правил.
– Это точно девушка. – шепчет мне на ухо Эмма.
– Что? – бормочу, провожая взглядом платье, модель спускается с подиума и сворачивает налево, приближаясь ко второй завешанной картине.
Мое сердце готово разорваться. Во рту пересыхает. Она здесь. Эва Уоллис здесь.
– Эден. – говорит мне Эм. – Она точно девушка.
– С чего ты взяла?
– Да ты посмотри на эти платья. Мужчины конечно драматичны, но так качественно рассказать историю любви может только женщина.
– Это не история любви. – вмешивается Аврора, и мы с Эммой поворачиваем к ней головы. – Это история расставания. О том, как женщины влюбляются не в тех мужчин.
– Искусство можно интерпретировать по-разному. – отвечает ей подруга, вскинув подбородок. – То что предполагаемые мужчина с женщиной расстались, не означает, что любовь закончилась или что ее не было совсем.
Тристан, стоя рядом со своей женой, гордо улыбается, а Рори молча протягивает ей руку.
– Аврора Мерсье. – представляется она.
Эм отвечает на ее рукопожатие прямо через меня.
– Эмма Ревиаль.
– Удивительно, что у него, – Рори кивает в мою сторону. – Такие здравые друзья.
Эмма мгновенно ощетинивается.
– Ничего удивительного в этом нет. Элиот достойный человек.
– Если труса вообще можно считать достойным.
Эм делает шаг вперед, но Тристан тут же останавливает ее рукой, что лежит на ее талии. Из ниоткуда появляется Дана и вклинивается между мной и Рори.
– Аврора, дорогая, заткнись и наслаждайся шоу. – произносит она мягким голосом.
Мне не удается сдержать улыбки. Рори поднимает на меня свои грозовые глаза, и все, что я могу сделать – это лишь пожать плечами. Лично я готов к любым нападкам. Она может хоть снова избить меня. Но Эмма с Даной другое дело. Даже если они считают, что я не прав, они все равно останутся на моей стороне. Так же, как и я на их.
Зал снова погружается во тьму, и я чувствую чью-то руку на своем предплечье.
– Ты в порядке? – спрашивает Дана меня на ухо.
Я подаюсь вперед и наклоняюсь к ней.
– А ты?
Вопросы так и остаются без ответов, но Дана не отходит, напротив, подходит еще ближе и берет одну мою руку в свою. Словно подбадривая. Будто в следующую секунду моя жизнь должна разделиться на «до» и «после». Спустя мгновение слева еще один человечек обхватывает мою большую ладонь своей маленькой.
Они не могли понять по моему лицу, насколько все плохо. Не могли знать, потому что я не рассказывал, не делился. Но они чувствовали. Каким-то странным непонятным образом они просто чувствовали, что нужны мне.
Подиум вновь загорается. На этот раз тлеющими огоньками. На экране вспыхивает имя Эден снова и снова. Из динамиков растекается тихая пульсирующая мелодия. Шепот в толпе становится громче. Фотографы готовят свои камеры. Все гости будто бы подаются вперед в нетерпеливом ожидании.
– Встречайте. – раздается голос Томаса Ренара. – Художник, покоривший Париж своей кистью. Женщина, покорившая Эру своим талантом.
Женщина.
Удивленные голоса подхватывают одно это слово.
Эден женщина?
Музыка набирает обороты, и я замечаю тень в самом темном уголке подиума. Ноги сами несут меня вперед. Я останавливаюсь буквально в нескольких шагах от сцены, и тогда все вокруг вспыхивает огнем. Из самой его сердцевины появляется она. Золотистая ткань мантии на ней переливается так, что создается впечатление, будто она сама охвачена пламенем.
Эва Уоллис.
Одной рукой она тянет за шнурок, и мантия падает к ее ногам вместе с пламенем. У меня перехватывает дыхание. Она живое олицетворения искусства, красоты и всего прекрасного, что есть в этом мире. Это не та Эва, которую я знал, но та, которую всегда видел в ее глазах. Сильная. Свободная. Дерзкая. И до безумия талантливая.
– Не может быть. – раздается возглас ее матери.
– Это не она. – вторит ей другой помоложе.
На мгновение зал охватывает тишина. Все, кажется, замирают, задерживают дыхание, впитывая картину перед собой. И думаю, ее поймут все, кому хотя бы однажды разбивали сердце. Даже не разбивали, нет.
Она вырвала мне сердце и смешала его с грязью.
По синему корсажу, в том месте, где когда-то были ромашки растекается алое пятно. Только оно, ни цветов, ни зелени. Правая рука Эвы, та, которую она сейчас сжимает в кулак покрыта той же самой краской. Создается жуткое впечатление, будто бы она собственноручно вырвала себе сердце. Вырвала любовь с корнями, сгорела в пламени.
И сейчас я ухожу, потому что действительно хочу этого. Потому что знаю, что ты не станешь останавливаешь. И потому что без тебя мой мир не разрушится. Ты правда не нужен мне для того, чтобы дышать самостоятельно. Я буду в порядке. Ведь я не боюсь признаться себе. Не боюсь признаться тебе. Я проиграла.
На подиуме и экране тлеют угольки. Я жадно впитываю глазами девушку, которую полюбил. Она сменила прическу. Цвет волос прежний, но лоб теперь закрывает рванная челка, а волосы стали короче. Край подола ее синего платья будто бы сгоревший, и к нему крепятся опаленные ромашки. А на юбке десятки слов, фразы о любви. Мне знакомы эти фразы. Но особенно знакома та, что вышита красными нитями, и от того выделяется ярче остальных.
Я проиграла.
Музыка продолжает играть, но Эва не двигается с места. Ее грудь быстро поднимается и опускается. В глазах загорается паника. В зале поднимается шум.
Я знаю ее отца.
Это же Эва Уоллис.
Быть не может, что она Эден.
Не верю.
Она делает едва заметный шаг назад, стиснув кулаки, и я начинаю аплодировать. Громко. Ее взгляд тут же находит мой сквозь свет прожекторов. Что-то внутри меня болезненно сжимается от облегчения в ее глазах. Словно она нашла, за что ухватиться. Словно она знает, что все будет хорошо, потому что я здесь. Потому что она увидела меня. Черт возьми, я так сильно скучаю по своей девочке. И боже, как же я ей горжусь.
За моей спиной от шока отходят мои друзья. Они начинают громко аплодировать.
– Давай, Эва. – кричит Дана, нарушая все общепризнанные правила этикета на мероприятиях подобного уровня.
– Вперед, Эва. – подхватывает Аврора.
– Покажи им, малышка. – вторит ей Эмма, и кажется, Тристан свистит.
Я вижу, как Эва сглатывает, смотря мне прямо в глаза. Вижу все, что она никогда не произнесет вслух. Спасибо, что ты здесь. Я скучала. Прости меня. Все, что у меня получается сделать – это коротко кивнуть. Давай же, детка, ты сможешь это сделать.
Эва делает один глубокий вдох и отворачивается. Я не перестаю хлопать, когда она начинает медленно скользить по подиуму на высоких босоножках.
Посмотри на ее шрамы.
Такая красивая.
Шикарная.
Я всегда знала, что Эден женщина.
Интересно, откуда у нее эти шрамы?
Похоже на ожоги.
Ропот разносится по залу и не прекращается, потому что слишком долго ее личность была неизвестна. Люди не перестают говорить. Камеры не перестают снимать. Уоллис наконец-то вышла на свет, где ей самое место. И до чего же приятно видеть выражение лица Клода, Рины, Элис и Селин. Знаю, учитывая то, что я сделал, мне бы быть частью их ошарашенной группки, но я не могу перестать улыбаться. Эва Уоллис уделала всех. Она чертова богиня.
Когда она подходит к краю подиума, я замечаю золотые линии, плетенные в ее корсаж и ниспадающие вниз волнами. Со стороны они напоминают крылья. Золотые крылья. Феникс. Эта девочка никогда не была Икаром. Она не сжигала свои крылья, они всегда были с ней.
С высоко поднятой головой Эва идет вперед по освещенной дорожке и подходит к третьей завешанной картине, что висит на стене прямо напротив подиума. Развернувшись к гостям лицом, она тянется к черной ткани «окровавленной» рукой и срывает ткань. Вслед за ней это делают две другие девушки, и весь свет прожекторов теперь собирается в трех точках.
– Мать твою. – слышу восхищенный голос Эммы за спиной. – И это то история не о любви? Серьезно?
Из всех трех картин я замер именно над своим портретом. Даже не сомневаюсь в том, что это я. Лицо не узнать, но глаза…Я каждый день вижу этот взгляд в отражении. Эва показывала мне другие работы, на которых я изображен, но только это полотно написано в стиле Эден. Причем сама картина кажется мне знакомой. Словно я уже видел ее где-то раньше. Не могу не гадать, когда именно она ее написала? После того, как мы расстались? Или же раньше?
Название у картины простое «Он». У женского портрета, портрета Эвы, «Она». А третья картина называется «Любовь». Я разглядывал каждую часами. Пока Эва с Томас позировали для прессы. Пока Эва общалась с гостями. Спустя минут пятнадцать после показа она исчезла из поля моего зрения. Затерялась в тенях. Людей становилось все меньше и меньше. Тристан с Эммой ушли. Дана работала с Авророй. А я не сумел заставить себя сдвинуться с места. Не смог заставить себя отправиться на поиски Эвы. Наверняка, она уже дома.
Он. Она. Любовь.
Слишком просто для Эден. Слишком плоско для Эвы.
На ум приходит та картина, которую мне подарили друзья. На обратной стороне было второе название. Я должен узнать, что именно она разглядела во мне. Должен узнать, что именно она думает обо мне.
Без колебаний я подхожу к картине вплотную и снимаю ее со стены двумя руками.
– Мсье. – тут же раздается мужской голос, наверняка, охрана.
Осторожно переворачиваю полотно. Да. Вот оно. Еще одно название.
– Мсье, что вы делаете? Это запрещено…
– Все в порядке. – раздается до боли знакомый голос, и я замираю.
То ли от того, что она здесь, то ли от надписи.
«Мальчик, которого не любили».
Сглотнув, медленно возвращаю картину на место и отхожу назад. Краем глаза вижу, как Уоллис подходит ко мне и встает рядом, но не касается. Близко, но не достаточно.
– Думал, ты ушла. – хрипло произношу я.
В нос ударяет ее аромат ванили, и я невольно прикрываю глаза, наслаждаясь им, наслаждаясь ее присутствием. Боясь, спугнуть. Боясь, что она не станет со мной говорить.
Оставь меня в покое.
– Ждала, пока мама с сестрой уйдут. – тихо отвечает Эва, и я бросаю на нее мимолетный взгляд.
Боже, до чего же она бесподобна. Теплый свет от стены падает на ее лицо. На щеках играет розовый румянец. Губы приоткрыты. Мое дыхание сбивается к черту. Кулаки непроизвольно сжимаются, и я снова отворачиваюсь к картине.
Нет, придурок, ты не можешь ее целовать.
– Ты получила цветы? – спрашиваю, убирая руки в карманы брюк.
– Да, все тридцать шесть букетов.
Больше она ничего не говорит, а в голосе не разобрать эмоций. Что мне делать? Что сказать? Я…
– Мне нужны мои картины. – выпаливаю первое, что приходит в голову. – Те тринадцать.
Снова смотрю на нее и замечаю, что она приоткрывает рот, собираясь что-то сказать, но передумывает. На меня все еще не смотрит.
– Ты же помнишь условие?
И ты конечно же ничего мне не покажешь?
Разумеется.
Ни при каких условиях?
Может, разве что при одном.
Если я проиграю.
– Да, конечно. – отвечаю, не замечая улыбки на своих губах. – Поэтому мне и нужны те картины. Раз я проиграл, хочу компенсацию.
Эва резко поворачивает ко мне голову и наши взгляды встречаются. Она словно ищет подтверждение на моем лице. Моя улыбка становится шире.
– Снова ты говоришь такие серьезные вещи с этой улыбкой.
Мои брови взлетают вверх.
– Этой улыбкой?
– Да, улыбкой, которую ты раздаешь всем, чтобы не лезли в твои дела. Ты вот так улыбаешься и прикрываешь все шуткой, чтобы я не дай бог не решила, что ты серьезно. – она разочарованно качает головой и разворачивается, собираясь уходить.
Не думая, хватаю ее за руку и останавливаю, притягивая к себе. Ваниль ударяет в легкие. Наши губы оказываются так близко друг от друга. Стоит чуть наклонится, и я снова почувствую ее вкус.
Эва не пытается вырваться. Не пытается отстраниться. Она замирает на месте, едва дыша.
– Я уезжаю завтра. – шепчу у ее губ, не зная зачем.
– Счастливого пути. – отвечает она без колебаний.
– Не попросишь остаться?
– Ты никогда не просил.
– Просил вообще-то.
– Ах, да. Точно. – склоняет голову набок. – Не уходи. Не уходи, потому что я не стану тебя останавливать.
Она повторяет мои же слова. Те, что я сказал после нашей первой ночи, проведенной вместе.
– Ты слышала. – выдыхаю, стиснув ее руку крепче.
– Я много чего слышала. – ее глаза начинают блестеть. – Проблема в том, что ты не хотел, чтобы я это слышала.
Это неправильно. Это разговор неправильный. Все слова не те. Все не то. Но я не знаю, как правильно. Понятия не имею. Я идиот. Эгоист до мозга костей. Именно поэтому не могу удержаться. Не получается. Невозможно думать сердцем.
Я подаюсь вперед, обхватываю Эву за талию одной рукой и толкаю в тень колонны. Медленно я касаюсь ее губ своими, ловлю ее судорожный вдох. Вот, что ощущается правильным. Ее теплая кожа так близко к моей. Ее прерывистое дыхание. Ее учащенный пульс. То, как она неосознанно отвечает на поцелуй. То, как я прикусываю ее нижнюю губу и провожу языком нежно-нежно.
Головой я понимаю, что это неправильно. Но не сердцем.
Оставь меня в покое.
Ты тоже ее не заслуживаешь.
Отстранившись, я резко отпускаю ее.
– Прости. – шепчу, хватая ртом воздух. – Я не…не смог удержаться.
Уоллис кажется растерянной, и тем не менее расправляет плечи, вскинув голову.
– Больше так не делай. – шепчет, тяжело дыша, и тут же разворачивается на месте.
Прежде, чем уйти Эва Уоллис тихо произносит, не поднимая своих красивых глаз:
– Спасибо, что пришел. Надеюсь, ты будешь счастлив в том месте, куда отправляешься.