Иногда случается так, что старый ты исчезаешь, теряешься среди людей, мыслей и событий. Ты отдаешь себя по кусочку, пока от тебя не остается что-то непонятное. Это уже не прежний ты, но и не новый. Ты будто бы застреваешь на границе между тем, что было и тем, что будет. Между двумя версиями самого себя.
Я отчетливо помню все разы, когда оказывался на этой границе.
Впервые это случилось со мной в детстве, в тот самый момент, когда я осознал, что причина маминых слез – отец. Что синяки легко можно спрятать под одеждой, а люди совершенно не замечают твоей боли, потому что заняты исключительно своей жизнью.
Спустя какое-то время граница снова появилась. Точнее, я снова к ней подошел, оказавшись на больничной койке по вине человека, который должен был оберегать меня всю жизнь.
Я увидел красоту, познал любовь, но и на этом все не закончилось. Мое сердце разлетелось на такие крошечные куски, что какие-то его части мне никогда не найти. Я изменился. Снова.
Прошли года, и вот я снова это чувствую. Границу.
Расстегнув пуговицу своего пиджака, я вхожу в наполненный светом, музыкой и искусством зал. Все вокруг так знакомо и в то же время чуждо. Я ловлю себя на мысли, что мне больше не интересно искусство. Не интересна музыка. Не интересны женщины. Все, кроме одной. Ее я почему-то и начинаю искать, сканируя взглядом пространство. Прямо напротив возвышается подиум, украшенный зеленью и белыми цветами. Ромашками. Словно шутка какая-то. На стенах справа и слева от себя замечаю чуть ли не с меня ростом завешанные картины. Еще одна прямо напротив подиума. Триптих, значит. Люди проходят мимо, вглядываясь в черную ткань, будто могут видеть сквозь нее. Большинство лиц мне знакомы, но нет того, что я ищу. С чего я вообще взял, что она может быть здесь?
Потому что на прошлой выставке Эден она была.
Но это показ Эры, куда доступ только по специальным приглашениям. Вряд ли Эва согласись бы присутствовать, даже если бы получила это самое приглашение.
Краем глаза замечаю знакомые лица. Они привлекают мое внимание, потому что не стесняясь, пялятся. Вздохнув, натягиваю свою дежурную улыбку и подхожу к ним.
– Эмма. – приветствую, целуя подругу в обе щеки.
– И ты здесь. – отвечает она.
– Мы все здесь. – раздраженно вздыхает Тристан и делает глоток шампанского из своего бокала.
Я ухмыляюсь. По всей видимости, Дана и их заставила прийти. Все должны сегодня стать свидетелями ее триумфа. Сотрудничество с Эден она воспринимает как очередной рубеж в своей карьере. Я был не против прийти. В конце концов, сегодняшний вечер последний перед моим завтрашним отправлением.
– Решил сменить имидж? – Эм, все еще прижимаясь к своему мужу, протягивает руку к моему лицу и небрежно проводит пальцами по щетине.
– Разве я так не сексуальней выгляжу? – ухмыляюсь, подмигнув, и убираю руки в карманы брюк.
Подруга закатывает глаза.
– Щетина тебя старит.
Безразлично пожимаю плечами.
– Некоторые женщины предпочитают мужчин постарше. – как только эта фраза срывается с моих губ, я чувствую ее фальшивость. Словно это не я ее произнес. Словно не мне стоило ее произносить.
Тристан неодобрительно качает головой с едва заметной улыбкой на губах. Эмма ничего не ответив, отпивает вина из своего бокала, а я снова принимаюсь сканировать глазами пространство. Это странное ощущение, будто Эва где-то поблизости, никуда не исчезает. Но ни знакомых черных волос, ни голубых глаз не нахожу, зато замечаю Аврору Мерсье вместе с Клодом де Шаром. Ее лицо мне плохо видно из-за теней, отбрасываемых колоннами, но его я вижу отчетливо. Серые глаза не отрываются от девушки, брови сведены на переносице, но на губах играет улыбка, которую он будто бы старается подавить…
– Уже решил, куда поедешь? – небрежно спрашивает меня Эмма, и я рассеянно киваю.
– Да. Сначала в Рим, потом в…
Я моргаю. Один раз. Второй. И опускаю глаза к подруге. Как она узнала? Разочарованно покачав головой, она подносит раскрытую ладонь к Тристану. Тот на мгновение убирает руку с ее талии и достает из внутреннего кармана пиджака купюру.
– Вы спорили на меня? – хмурюсь, не зная, что меня удивляет больше. То, что я так предсказуем? Или то, что Эмма знает меня лучше, чем мне казалось?
– Ага. – невозмутимо кивает Эм, убирая купюру в свою маленькую сумочку.
– К слову, я был за тебя в этот раз. – добавляет Тристан, снова прижимая к себе свою жену. – Говорил им обоим, что ты не сбежишь.
– Им обоим? – бормочу, ища глазами рыжего дьяволенка.
– Почему ты вообще снова так поступаешь? – начинает возмущаться Эмма. – Чем тебе не угодил Париж?
Мое внимание снова привлекают Клод с Авророй. Их голоса повышаются так, что люди начинают оборачиваться. Я говорю себе, что делаю это ради Клода. Его явно нужно спасать от нее. Но на самом деле какая-то часть меня желает поговорить с Рори. С единственной ниточкой, связывающей меня с ней.
Подавший вперед, я целую Эмму в щеку и с улыбкой на губах произношу.
– Эм, я люблю тебя, но мы оба знаем, что я никогда никого не слушаю. Пожалуйста, просто будь мне другом и прими мое решение.
Ее рот приоткрывается, но слов не следует.
Кивнув Тристану, я оставляю своих друзей за спиной и подхожу к Авроре с Клодом. Стоит приблизиться, как девушка резко оборачивается, взмахнув копной светлых волос, и буквально врезается в меня, едва не сбив с ног.
– Простите… – начинает она, но тут же осекается, подняв голову.
Черты ее лица в мгновение становятся острее. Взгляд начинает метать молнии. Не успеваю даже слово вставить, как она разворачивается на каблуках и направляется в сторону подиума.
– Черт возьми. – слышу выдох Клода рядом. – Что за невыносимая женщина.
Он провожает Аврору взглядом, пока та не скрывается в комнатах за подиумом.
– Что ты ей сказал? – спрашиваю, стараясь скрыть разочарование в голосе.
Что я вообще собирался сказать Авроре? Спросил бы получила ли Эва букеты? Понравилось ли ей? Почему не написала мне? Или не позвонила? Она все еще злится? Такие тупые вопросы. Я даже знаю, что на них ответила бы Рори.
«Ты кретин» или «Сам пораскинь мозгами, идиот».
Что-то в этом духе точно.
– Попросил не уничтожать Роше своим иском.
– Могу представить, что она на это тебе ответила.
Клод снова вздыхает и на мгновение прикрывает глаза.
– Ты не думал обратиться не к ней? – тихо добавляю, как бы невзначай.
– Конечно, думал. Но эта…Мерсье говорит, что выбьет у судьи судебный запрет, если я хотя бы попытаюсь связаться с Эвой. Якобы наша компания и без того нанесла ей моральный ущерб.
Из меня вырывается невольный смешок, и я тут же стараюсь заглушить его кулаком.
– Смешно тебе? – раздраженно выпаливает Клод, но при этом я вижу, как уголки его губ слегка дергаются вверх. – Это девушка просто бульдог. Вцепилась и не отпускает. Еще и упряма как баран. Ей даже не нужны деньги, понимаешь? Ей нужны судебные разбирательства, которые будут высасывать из Роше деньги понемногу, пока наши ресурсы полностью не иссякнут.
– Ага. – киваю. – Прямо как она тогда и сказала. Пока от Роше не останутся только буквы на бирках.
– Точно. – соглашается Клод и хватает стакан с подноса мимо проходящего официанта. – А может ты?..
Его предложение обрывается, но мы оба знаем, о чем он намеревался попросить.
Стал бы я просить Уоллис усмирить Аврору? Нет.
Воспользовался бы я этим предлогом, чтобы связаться с ней? Да.
Но Клод так и не заканчивает свое предложение, а я все еще собираюсь покинуть Париж завтра ночью.
– Все наши здесь? – решаю сменить тему.
Клод кивает, указывая на небольшую толпу напротив, где Рина с Элис что-то обсуждают с главным редактором одного модного издания. Там же и Селин со…со своим женихом. Еще каких-то несколько месяцев назад эта картина к черту выбила бы у меня почву из-под ног. Но сейчас…Не знаю, почему, но я чувствую, что улыбаюсь. Может, так ощущается свобода? Один из камней, сброшенных вниз? Тех камней из прошлого, что ты таскаешь за собой. Да. Наверное этого оно и есть. Освобождение. И вот какой-то кусочек тебя снова откалывается, остается в прошлом. На смену ему не приходит новый. Пока нет. На это нужно время.
Говорят, люди не меняются. Но тогда почему сейчас я чувствую, будто бы потерял связь с прежним собой? Нет, не так. Почему я чувствую себя другим? Каким-то чужаком. Незнакомцем.
На периферии мелькает знакомая копна огненно рыжих волос. В алом шелковом платье Дана Эдвардс скользит сквозь толпу, приветствуя всех, кто встречается ей на пути. Я желаю Клоду хорошо провести вечер и направлюсь в сторону своих друзей. Мы с Даной подходим к ним практически одновременно.
– Вы пришли. – сияет подруга, целуя каждого из нас. Затем она с энтузиазмом начинает расспрашивать нас о декорациях, нравится ли нам атмосфера. В каждом ее слове слышится улыбка. Каждое предложение сочится радостью и счастьем. Слишком приторным.
Мы с Эммой рефлекторно переглядываемся.
Когда Дана Эдвардс кажется слишком счастливой, значит, что-то произошло. Что-то, с чем она может справиться, только сияя ярче. Она не перестает улыбаться, потому что если прекратит, развалится на части. Мы все это знаем. Даже Тристан. Причина такого ее состояния может быть только одна.
Рафаэль Ревиаль.
– Я обязательно познакомлю вас с Эден после показа. – говоря это, Дана кладет руку мне на предплечье, якобы намекая, что я должен дождаться этого момента.
– Как скажешь. – улыбаюсь, склонив голову.
В синих глазах на мгновение мелькает какая-то эмоция, которую мне не удается распознать, и подруга тут же отворачивается к Эмме с Тристаном, начиная обсуждать дела ресторанов. Я слушаю в пол уха. Все звуки в зале смешиваются для меня в единый белый шум. Классическая музыка. Разговоры на разных языках. Звон бокалов. Вспышки фотокамер. Все превращается для меня в один сплошной поток. Течение. И вот я уже просто стараюсь плыть по нему, отчитывая мысленно время до момента, когда можно будет незаметно уйти.
– …Эва другая. – до меня доносится обрывок разговора, и течение резко замирает.
Все вокруг исчезает, кроме этих двух голосов за моей спиной. Они становятся громче, по мере приближения этих, как мне кажется, двух женщин.
– Дело в этом фотографе. – резко бросает голос постарше. – Он ее испортил.
– Поверить не могу, что дедушка оставил ей все свое состояние. Как он мог? – раздается более высокий молодой голос.
– Говори тише. – обрывает ее другая. – Ты знаешь, у твоего отца были подозрения на этот счет. Теперь они просто подтвердились. С этим ничего не поделаешь. Главное, сейчас все сделать правильно, пока не поздно. Брак должен приумножать капитал, а не забирать его из семьи.
Возможно ли, что это родственницы Эвы?
– И кого ты выберешь ей в мужья вместо этого Бастьена?
Точно они.
– Клод де Шар. – слышу едва различимый шепот. – Он холост. Я знакома с его родителями, он хорошая партия.
Мои кулаки непроизвольно сжимаются. Сердце в груди грохочет, а в голове вспыхивают картинки. Самые разные, но везде они. Эва с Клодом. Идеальная пара.
Капля красной краски падает с кисти и приземляется мне прямо на бедро, стекая тонкой дорожкой по коже.
– Черт. – вырывается из меня нервный шепот.
– Не дергайся. – раздраженно бросает Роб, обхватив меня рукой под коленом.
Замерев, делаю глубокий вдох и поднимаю глаза к зеркалу. Сегодня я кажусь бледнее обычного, а из-за черной подводки глаза стали просто огромными. И в них ни капли спокойствия.
Знаю, Роб переживает не меньше моего. А кто бы вообще не переживал, если приходится заканчивать платье прямо перед показом. Он подшивает его снизу, а я наношу последние штрихи краской. Как оказалось, две недели на три платья для нашей задумки совсем мало. Я буквально переехала к нему на эти дни. Мы ежедневно старались подобрать нужную ткань, чтобы краска ложилась как надо. Искали винтажную фурнитуру, потому что современные не подходили. И наконец кое-как пришли к общему знаменателю касательно эскизов. В итоге три сшитых Робом платья стали идеальными полотнами для трех моих новый картин. Они станут продолжением триптиха. Даже не так. Они будут предысторией, пояснением к триптиху, идеальным его дополнением.
– Все пройдет хорошо, мышка. – ровным голосом произносит Роб и поднимается на ноги рядом со мной. – Готово, кстати.
Он смотрит в зеркало не на меня, а на платье. Настоящее произведение искусства.
– Тебе легко говорить. – выдыхаю я и возвращаю мокрую кисточку на стол с красками. – Тебе не нужно выходить на подиум в этих высоченных шпильках.
Тянусь к влажным салфеткам, чтобы вытереть руки, но Роб вдруг останавливает меня.
– Что ты?..
– Смотри. – кивает на мое отражение, и я смотрю.
Мне требуется мгновение, но спустя пару ударов сердца я вижу то, что видит он. Вижу ту, о ком все говорят. Ту, чье имя проскальзывает в шепоте, окутанное слухами. Я вижу Эден. Художницу, которая из боли творит искусство. Вижу ее в собственном отражении.
Вот он. Новый виток в моей жизни. Новый кусочек мозаики. Новая версия меня, с которой я пока плохо знакома.
Мы с Робом переглядываемся и киваем друг другу так, будто и без слов все понятно.
– Краска остается. – говорит он.
– Остается.
За дверью гримерки раздается характерный шум, и я вздрагиваю.
Началось. Сердце тут же ускоряется в груди, перекрывая мне доступ к кислороду.
– Я буду в зале. – небрежно бросает Роб, складывая все свои принадлежности для шитья в чемоданчик.
– Бросаешь меня? – голос надламывается, и мне приходится стиснуть кулаки, чтобы скрыть дрожь в ладонях.
– Я выполнил свою часть работы. – говорит, стоя ко мне спиной. – Теперь твоя очередь. Главное, не упади.
Обернувшись, он слегка улыбается и подмигивает мне.
Вот же козел. Его действительно забавляет моя нервозность. Только вот он и понятия не имеет об ее истинных масштабах. Встречаясь, мы говорили исключительно о работе и ни о чем больше, так что он не знает о моей социофобии, которую так трудно унять. Не знает, каких усилий мне стоило надеть это платье и согласиться выйти на подиум. Не знает, что в данный момент я на грани.
Согласно программе, сначала идут модели Эры, платья, вдохновленные Эден. Затем два наших с Робом платья и в самом финале я. Все будут ждать этого момента. Будут ждать появления Эден. У меня не получится смешаться с остальными. Там на подиуме я буду совершенно одна…
– Удачи, мышка. – Роб слегка сжимает мое плечо и развернувшись, покидает гримерку.
Сквозь стены доносится музыка, ускоряя ритм моего сердца. Я не могу сесть, потому что платье еще не высохло. Не могу сдвинуться, потому что боюсь упасть. Корсаж сжимает ребра, и мне начинает казаться, будто он затянут слишком туго.
Вдох. Выдох.
Стены сжимаются, и я сгибаюсь пополам под их весом. Надо дышать.
Там в зале моя мать с сестрой. Там все сотрудники Роше. Там люди, которые могут называть себя друзьями моего отца. Там те, кто считают меня мужчиной. Что, если я разочарую всех? Что, если вся работа Даны пойдет насмарку? Что, если он…
Просто дыши, Эва.
В голове эхом раздается его голос, и на глазах мгновенно проступают слезы. Я так скучаю. Чертовски сильно скучаю. Что, если он тоже там? В зале? Вместе с остальными?
Ноги подкашиваются, но мне удается схватиться рукой за столик. Поднимаю голову и смотрю на свое отражение в зеркале.
– Дыши. – шепчу хриплым голосом, хватая ртом воздух. – Просто дыши. Ты справишься. Все получится. Получится.
Медленно, с каждым вдохом я выпрямляюсь и расправляю плечи.
– Все увидят твои шрамы. – говорю себе, разглядывая вереницу светлых ожогов на руке. – И не только эти.
История, которую собираюсь рассказать своими картинами, не двусмысленная. Это лишь вопрос времени, когда люди привяжут ее к нашим с Элиотом «отношениям». Что если его возненавидят в сети? Его репутация опережает его самого. Они будут говорить, что он изменил. Будут обвинять. Что если он решит, будто я мщу ему таким образом?
Нет. Элиоту Бастьену плевать на мнение окружающих. Плевать на слухи. Он знает, что талантлив, и именно за это его ценят. Мне просто нужно думать так же. Я Эден, а мир искусства таков, что если большинство решает, что ты талантлив, значит так оно и есть. В этом не принято сомневаться. Я буду в порядке. Элиот тоже. А наши отношения…Я не знала, что согласившись сыграть его невесту, окажусь в этой самой точке. Не знала, что боль от расставания с ним станет причиной рождения сразу нескольких произведений искусства. Я ничего из этого не планировала, но сейчас не могу отделаться от мысли, будто все к этому и шло. Неужели Элиот пришел в мою жизнь только ради этого? Ради того, чтобы изменить меня? Не могу не думать. Не могу не сомневаться. Не могу не задавать себе вопросы.
И это все? Наша история правда заканчивается здесь?
Дверь гримерки распахивается, и на пороге появляется Аврора.
– Черт возьми. – одобрительно протягивает она, разглядывая мой образ. – Это…
– Знаю. – киваю, слегка улыбнувшись. – Разрыв аорты парижского искусства. Кажется, так ты выразилась относительно моей первой выставки?
– Европейского искусства. – ухмыляется подруга. – Но что-то мне подсказывает, что после сегодняшнего ты выйдешь на мировой уровень.
– Не забегай вперед. – прошу ее и хватаю с дивана накидку дрожащими руками.
– Как скажешь.
Она подходит ко мне и помогает надеть мантию.
– Помнишь сколько ступенек вниз надо преодолеть?
– Три.
– Я попросила сделать свет не таким ярким, но он все равно будет бить в глаза.
– Окей. – рассеяно бросаю.
Во рту пересыхает.
– Не подпускай ко мне маму с сестрой. – снова прошу, сталкиваясь глазами с подругой.
– Конечно. И никаких интервью. Но не прячься по углам. Минут двадцать минимум придется побыть в зале и пообщаться с гостями. Просто отвечай, как мы репетировали.
– Хорошо.
– И не забудь, что еще нужно сделать фотографии с Ренаром.
Я киваю, а в голове крутится самый громкий вопрос, который боюсь произнести вслух.
Он здесь?
Свет в зале затихает вместе с музыкой в тот самый момент, как последняя модель уходит с подиума. Довольно посредственная коллекция. Будь у Роше шанс, Эра не попала бы в синдикат. Даже Эден не помог им выйти на новый уровень. Почти уверен, что как только покажут картины, все будут говорить только о них, а не о коллекции. Ренар сделал ошибку, пригласив такого сильного художника. Теперь мне интересно, почему этот самый художник вообще согласился сотрудничать?
– Я ждала большего. – разочарованно произносит знакомый голос недалеко от меня справа.
Оливия Уоллис. Я впервые погуглил семью Эвы и теперь не сомневаюсь в том, что за моей спиной стоят ее мать и старшая сестра. Их высокий столик располагается слишком близко к нашему.
Ее мать что-то отвечает, но я не слышу, потому что музыка вокруг снова оживает. По залу прокатываются удивленные возгласы, а по полу начинает распространятся искусственный дым. Я поворачиваю голову к Дане и удивленно выкидываю брови.
Неужели шоу продолжается? Подруга лишь игриво улыбается мне.
– А вот это уже интересно. – тихо произносит Эмма рядом со мной.
На больших экранах у подиума появляется имя Эден. Сам подиум загорается анимацией – ромашки будто бы распускаются то тут, то там.
– Эра вдохновилась Эден. – раздается низкий мужской голос.
Томас Ренар.
Самого его нигде не видно. Должно быть, стоит где-то за кулисами.
– А Эден вдохновилась Эрой.
Он продолжает говорить. Сегодня они представят еще три эксклюзивных образа, а Эден лично закроет показ. Я не слушаю, потому что Аврора Мерсье появляется в зале и направляется прямо в мою сторону. Даже не взглянув на меня, она встает рядом и поворачивается лицом к подиуму.
– Они не заслуживают ее прощения. – ровным голосом произносит она.
Я прослеживаю ее взгляд и нахожу Клода у противоположной стены вместе с сестрой и другими сотрудниками Роше.
– У них был шанс сделать все правильно, но они спустили его в унитаз. Прям, как ты.
Рори поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза.
– Ты тоже ее не заслуживаешь.
– Я…
– Но я благодарна тебе, Элиот. – обрывает она меня. – Как бы мне не хотелось отрицать очевидное, но без тебя она бы не решилась на это.
– Решилась на что?
Зал резко погружается во тьму. Белый свет медленно оживает на подиуме. Цветы приходят в движение. Зелень закручивается, дополняя живые ромашки. Отовсюду раздается точно эхо легкая красивая мелодия, и на подиуме появляется девушка.
– Вау. – тихо протягивает Эмма рядом мной, а я буквально открываю рот.
В жизни не видел ничего подобного.
На девушке длинное белое платье. Корсаж плотно облегает талию, но шелковая юбка свободно струится сзади, так что цветные изображения приходят в движение вместе с ней. Целый вихрь изображений, красок. Драгоценные камни. Вышивка. Яркие мазки. Точно калейдоскоп воспоминаний, они вплетаются друг в друга. Нечеткие образы. Как будто сон. Где-то можно различить очертания мужчины и женщины. Кажется, они просто смотрят друг на друга. Где-то их руки переплетены. То тут, то там появляются бутоны цветов. Но центром этой «картины» точно является корсаж. В том самом месте, где расположено сердце, изображено несколько распустившихся ромашек.
Зарождение любви.
Модель со светлыми волосами и минимальным макияжем как будто бы олицетворяет невинность. Ведь любовь в сущности всегда такая в самом начале. Невинная.
Девушка медленно доходит до края подиума и спускается по ступенькам. Только тогда мне удается различить единственную фразу на французском в самом низу подола.
Вдохни поглубже.
Быть не может.
Ожидания всегда страшнее самого действия. Поэтому вдохни поглубже.
Мои собственные слова эхом раздаются в голове.
Девушка спускается в зал, и на полу вспыхивает дорожка. Свет пробивается сквозь дым, притягивая все внимание к модели. Она сворачивает направо и проходя мимо ошарашенных гостей, подходит к одной из завешанных картин. Музыка резко обрывается, а зал снова погружается во тьму.
Сердце ударяется о ребра, ускоряясь с каждым вдохом.
Триптих.
Еще один триптих, но уже в виде платьев. Она создала их. Создала эти картины. Все это время…Черт, я же видел ее Сикстинскую капеллу. Видел свои портреты. Мы буквально столкнулись на художественной выставке. А Рори? Что она сказала, когда Селин обвинила ее в работе на Эдварда Уоллиса? Эва не зависит от своего отца и своей семьи. Нет, потому что…
– Эва это Эден. – шепчу я себе под нос и замечаю легкую улыбку на алых губах Авроры Мерсье.