Париж проплывает мимо. Я смотрю на него из окна такси. Здесь столько прекрасного. Столько же и омерзительного, болезненного. Наверное, это и есть жизнь. Череда того и другого.
Течение уносит меня все дальше и дальше. Что правильно? А что нет? Стоит ли слушать сердце? Или же придерживаться голоса разума? Я даже и не догадывалась о том, что волна уносит тебя, стоит только переступить порог своего комфортного убежища. В том месте было легче. Проще. Но не лучше. Приняла бы я те же решения, если могла бы вернуться назад? Определенно. И пусть мне все еще не понятно, что происходит, куда стоит двигаться, какие решения принимать, я ни о чем не жалею. И эти слезы на моих щеках, это слезы свободы. Горькой свободы, смешанной с горечью потери. Потери, того, что могло произойти, но так и останется где-то на задворках моего воображения.
Мне не удалось до конца узнать Элиота Бастьена, но Эден поняла. Она увидела его изнутри. Этого мне должно быть достаточно.
– Мадам? – окликает меня водитель, и я поднимаю глаза.
Мы остановились.
– Приехали. – неловко поясняет он.
Я киваю, быстро смахиваю влагу с щек и благодарю. Затем выхожу на улицу и плетусь к цветочному. Колокольчик звенит над головой, когда захожу. Стоит сделать пару шагов, как ноги уже во второй раз за день прирастают к земле. Уже во второй раз за день мне кажется, будто кто-то выбивает эту землю у меня из-под ног. Не двигаться единственная возможность оставаться на месте, потому что иначе я бы побежала. Я бы бежала изо всех ног, лишь бы не сталкиваться с ними. С моей семьей.
У моего кованого столика в дальнем углу магазина стоит тетя. Она морщится и бросает недовольный взгляд на телефон в моей руке. Черт. Видимо, она звонила, чтобы предупредить меня о двух женщинах, что сидят за столиком, а я как обычно оставила телефон в режиме не беспокоить.
– Ну, наконец-то. – недовольно вздыхает одна из женщин. Практически точная копия моей тети. Женщина, подарившая мне жизнь. Все внутри сжимается от ее знакомого голоса. От этих вечно раздраженных ноток.
Окидываю свою мать взглядом. Строгое черное платье от Прада. Высокие лаковые шпильки. Картье на запястьях и в ушах. Сумочка Биркин. Короткая стрижка идеальна и едва доходит до ее острого подбородка. Она совсем не изменилась за все эти годы, что мы не виделись. Разве что теперь ее мимика стала более каменной. Видимо, сказываются многочисленные уколы красоты.
– Амелия не разрешила нам подняться. – жалуется моя старшая сестра Оливия, которая сидит напротив нашей матери. Вот она изменилась. Некогда длинные черные волосы стали намного короче. Она будто неосознанно копирует нашу мать. А может, и осознано.
– Что это вообще значит? С какой стати нам нельзя подниматься к тебе? Разве эта квартира куплена не на деньги семьи? Какое право ты имеешь не пускать нас?
– А с какой стати я должна пускать вас? – спокойно произношу, крепче сжимая блокнот в руке.
– Как ты с нами разговариваешь? – возмущается мать.
– Эта квартира. – кивком указываю наверх, игнорируя ее. – Куплена не на деньги семьи. Она моя.
Оливия фыркает.
– Врет и не краснеет. – качает головой и поднимается на ноги.
Тут же оцениваю ее шелковые брюки палаццо и белую рубашку. Сразу видно, что даже после двух детей, ее фигура все так же идеальна. А все потому что она не вылазит из спортзала и контролируют каждую калорию, что попадает ей в рот. С самого детства.
– Я знаю, что ты нигде официально не работала с университета. – продолжает сестра, сложив руки на груди. – А этот магазин не приносит столько, чтобы купить квартиру в центре Парижа. Так что не прикидывайся, будто не использовала свой трастовый фонд.
Сделав глубокий вдох, я делаю несколько шагов вперед и подхожу к сестре вплотную. Теперь я понимаю, почему женщины носят обувь на каблуке. Это не только визуально делает задницу лучше, но и дает это странное чувство превосходства. Впервые в жизни мы с сестрой одного роста, и она не смотрит на меня с высока. Просто не может.
– Уверена? – тихо спрашиваю я, но так, что в ее синих глазах тут же вспыхивает сомнение.
Она поворачивается к матери, и они обмениваются этими странными взглядами. Я просто знаю, что до этой встречи меня обсудили. И не раз. Они обсудили все точки, на которые можно надавить. И деньги оказались во главе угла.
– Ричард не стал бы о таком лгать. – вскидывает голову мама, и на моих губах появляется легкая улыбка, которая совсем не доходит до глаз.
– Отцу гордость не позволит признать, что все это время я существовала без поддержки семьи.
Что его поводок оборвался.
– Зачем вы здесь? – смотрю на обеих женщин, которые уже старательно переваривают мои слова, пытаются найти в них лазейку и обернуть против меня.
Краем глаза замечаю, как тетя гордо улыбается. Знаю, она здесь ради меня. Если бы не я, она бы не стала находиться с ними в одном пространстве дольше пяти минут.
Перехватываю оценивающий взгляд матери, и тут же вспоминаю, каково это быть под ее пристальным вниманием. Словно на тебя вылили ведро отходов. Ты всегда так себя чувствуешь, потому что Эвелин Уоллис неизбежно окажется чем-то недовольной. Лишним весом. Сухими кончиками. Пятнышком на рубашке. Цветом. Всем, чем угодно.
– Тебе не идет красный цвет. – морщится она. – Выглядишь дешево. Особенно с этой подводкой на глазах. Поверить не могу, что ты закончила институт моды. Неужели тебя там так ничему и не научили?
– Не драматизируй. – слова вырываются прежде, чем успеваю о них подумать.
Не драматизируй.
Она всегда мне это говорила. Когда я призналась, что надо мной издеваются. Когда сказала, что Оливия стоит и смотрит, а иногда даже участвует в процессе. И когда я попыталась убить себя в первый раз. Не драматизируй.
Эвелин знает, что это ее слова, поэтому кажется слегка ошарашенной. Даже взбешенной. Ведь она никогда не драматизирует, лишь дает конструктивную оценку.
– Мне повторить вопрос? – обращаюсь на этот раз к Оливии.
– Сядь. – грубо бросает мать, кивнув на освободившееся место Оливии, но я продолжаю стоять на месте.
– Либо вы сейчас говорите о том, зачем пришли, либо я ухожу. – тихо, но твердо отвечаю, крепче сжимая кожаный переплет в руке.
Глаза Оливии рядом слегка округляются.
– Да кем ты себя возомнила? – вспыхивает она.
– Вас много лет не интересовало жива я или мертва, давайте продолжим в том же духе? – перевожу взгляд с одной на другую.
Мама поджимает губы и откидывается на спинку своего стула. Ее синие холодные глаза изучают, оценивают. Знаю, она не может позволить случится моему браку с каким-то фотографом. Она не уверена в том, насколько я завишу от семьи. Не уверена, остались ли у нее рычаги давления. Именно поэтому она решается не идти на прямую атаку.
– Мы хотим познакомиться с твоим, – она осекается, словно само слово ей дается с трудом. – Женихом.
– Раньше вашей помолвки. – уже спокойней добавляет Оливия, полностью копируя тон нашей матери.
Иными словами, они хотят встретиться с несуществующим женихом, чтобы выбросить его из моей жизни до несуществующей помолвки. Перевожу взгляд на тетю, та поджимает губы, едва сдерживая улыбку. Она хорошо понимает, что они слетелись сюда, чтобы не дать мне выйти замуж за какого-то безродного парня. Стоит только сказать, что никакого жениха нет, как они тут же отправятся восвояси и все вернется к тому, что было. Вот только…что если через год или два я встречу какого-то другого парня? Что если действительно захочу выйти за него замуж, и моя семья снова посчитает нужным вмешаться? Нет. Я не хочу повторения. Если можно поставить точку сейчас, почему бы не сделать этого сразу? Помолвка с тем, кого они не одобряют, отличный предлог.
Поэтому я смиренно вздыхаю.
– Когда?
– В конце следующей недели. – отвечает мама и поднимается на ноги. – Мы приглашены на закрытый показ Эры, на следующий день после него было бы идеально.
– Томас сказал, что лично представит нас Эден. – как бы невзначай добавляет Оливия, хватая свою сумочку со стола.
– С каких пор ты интересуешься искусством? – спрашиваю, склонив голову набок.
– Эден это не просто искусство, Эва. – объясняет она так, словно я не понимаю очевидного, словно я все еще ребенок, которому нужно все объяснять. – Но таким как ты, это наверное трудно понять.
– Таким, как я?
Она пожимает плечами.
– Людям без вкуса и какого-либо таланта. Ты ведь так ничего и не добилась своими пошлыми картинками. Явно до сих пор сидишь у тети на шее.
Сестра снова подходит ко мне, а мама тем временем пристально наблюдает за нами.
– Но мне все еще интересно. – складывает руки на груди, позвякивая украшениями. – Раз, как ты говоришь, ты не трогаешь свой фонд, то откуда у тебя деньги на квартиру и эти дорогие шмотки? – пренебрежительно дергает меня за плащ.
Делаю глубокий вдох и выдаю первое, что приходит в голову:
– Раз вариант с тем, что я сама заработала, ты не примешь, то пусть это будут подарки. От богатых ухажеров. Как тебе?
Она усмехается.
– Да кто на тебя клюнет?
– Ну не знаю. – пожимаю плечами. – На тебя же клюнули.
– Ты смеешь нас сравнивать?
– Нет. – вскидываю руки. – И в мыслях не было. Но раз ты вышла замуж из-за денег, почему думаешь, что я не могу так же? Элиот, например, богат и талантлив. Да еще и красив. Не то, что твой лысый…
– Эва. – резко обрывает меня мать.
– Что? – невозмутимо вскидываю брови. – Разве я сказала что-то не так? Думаете, я не понимаю, что вы здесь только из-за него? Чем он вам так не угодил?
Они обе снова переглядываются, и на губах Оливии появляется улыбка, которая мне совсем не нравится, словно она знает то, чего не знаю я.
– Оставим этот разговор до ужина. – протягивает Оливия. – Есть еще одна вещь, о которой мы хотели поговорить до того, как ты встретишься с отцом.
– Я вся внимание.
– Роше. – просто говорит сестра, и от меня не укрываются язвительные огоньки в ее глазах.
Ей нравится быть лучше меня. Во всем. Нравится превосходить. Всегда нравилось.
– Этим уже занимаются. – просто говорю я, и она усмехается.
– Идиотка. Ты хоть знаешь, сколько отцу пришлось выложить, чтобы это не просочилось в СМИ? Осознаешь, какой позор навлекла бы на нашу семью? Как тебя вообще туда взяли?
Сильнее сжимаю книжку.
– Это все, что вы хотели мне сказать? Если да, то я пойду.
Делаю шаг вперед, но сестра резко хватает меня за руку останавливая. Ее ногти больно вонзаются в кожу через тонкую ткань плаща.
– Если не можешь добиться чего-то стоящего. – шипит она мне на ухо. – То хотя бы сиди тихо и не высовывайся.
Сиди тихо.
Не высовывайся.
Неужели ты не можешь быть нормальной?
Я поднимаю голову и смотрю ей прямо в глаза.
– Надеюсь, вы хорошо проведете время на показе. – тихо говорю я, и она тут же отпускает меня, словно ошпарившись.
Они уходят, не попрощавшись. На удивление, я не чувствую себя разбитой. Во всяком случае, не больше, чем до этого. Они не сказали мне ничего нового, наоборот, даже помогли, теперь я точно знаю, что мне нужно делать. Что нужно было сделать еще давно.
Ни слова ни сказав тете, я иду к задней двери на улицу и толкаю ее. Затем поднимаюсь по лестнице и открываю балконную дверь. Стоит поднять глаза, как меня снова прибивает к земле. В третий раз за этот длинный день я застываю на месте. Ромашки. Целые букеты белых ромашек расставлены повсюду. Дана с Авророй пытаются переставить их так, чтобы хватило свободного места.
– Откуда?.. – только и могу произнести.
Аврора сдвигает три букета к центру обеденного стола.
– Их стали доставлять сразу, как только ты уехала.
– В спальне больше нет места. – добавляет Дана с легкой улыбкой на губах, размещая еще один букет на комоде у входной двери. – Клянусь, я и понятия не имела, что он такой романтик.
Он.
Неужели? Неужели он запомнил? Ромашки. Единственные цветы, которые всегда есть у меня дома.
– Мы не уверены в том, что это он. – возражает Аврора, бросив тяжелый взгляд на Дану, и та закатывает глаза.
– Ты же читала… – отвечает она, но тут же осекается, смущенно взглянув на меня.
Аврора прочищает горло и меняет тему.
– Забрала блокнот?
Показываю ей черную книжечку, и она удовлетворенно кивает.
– Тогда увидимся завтра. – схватив сумочку с дивана, она указывает Дане на дверь.
Та тут же берет свою сумку в руки, но прежде чем уйти вслед за Рори, оборачивается и говорит мне:
– Тебе стоит прочитать записки.
На этих словах я остаюсь совершенно одна в белом море и полностью сбитая с толку. Бросаю блокнот с телефоном на диван и стягиваю с плеч плащ. Затем снимаю сапоги. Ноги гудят адски. Опускаюсь на диван и выдыхаю в пустоту. Взгляд упирается в букет, между лепестков я замечаю небольшую карточку.
Тебе стоит прочитать записки.
Сердце в мгновение ускоряется. Глупое сердце. Оно все еще полно этой странной надежды на что-то. Нет. Не стану ничего читать.
Рука сама тянется к открытке и берет ее. Даже переворачивает так, что я вижу черный текст, написанный красивым, но явно мужским почерком.
Может быть это ― любовь? Своего рода опьянение ― да. Безумие ― несомненно. Но самое благородное из всех видов опьянения, безумие, внушенное свыше, ведущее к божественному…
Мне знакома эта цитата. Она из книги…Взгляд рефлекторно поднимается к полке, где стоит «О любви и смерти». Быть не может. Нет.
Ком подкатывает к горлу, и я беру еще одну карточку из букета на кофейном столике.
Любить значит довериться, не ожидая гарантий, отдаться полностью в надежде, что твоя любовь пробудит любовь в любимом человеке. Любовь это акт веры, и у кого мало веры, у того мало любви.
Из глаз вырываются слезы, когда снова поднимаю голову и нахожу корешок «Искусства любить» на самой верхней полке своего стеллажа. Руки сами тянутся к очередной карточке.
Не быть любимым – это всего лишь неудача, не любить – вот несчастье.
Камю «Возвращение в Типаса». Я точно помню, что эта книга лежит рядом с шахматной доской в моей спальне. Снова и снова я достаю открытки из букетов. Десятки открыток. Я представляю, как он записывал эти слова. Все слова о любви, что смог найти в книгах, которые я прочла. Каждое слово написано вручную, и оно отпечатывается в моем сердце, врезается в память, заставляет слезы течь непрерывным потоком.
Он сделал это до того, как мы сегодня столкнулись. Сделал до того, как я попросила его оставить меня в покое.
Люди прогуливаются по дорожке. Прохладный осенний ветер поднимает сухую листву с земли в воздух. А я снова и снова прокручиваю в голове Эву Уоллис. Как любимый момент из фильма. Как один и тот же трек. Последнее место, где я ожидал ее увидеть, это в компании, но она была там. Действительно была. И она была другой. В том, как она говорила, как двигалась, улавливалась та уверенность, которую я замечал только, когда мы оставались наедине. И дело вовсе не в том, как она выглядела. Ее голос окреп. Взгляд стал жестче. Это ошеломило меня. Настолько, что я мог просто стоять там на той кухне и просто наблюдать за ней. За тем, как она сама, без посторонней помощи постояла за себя. Она была невероятна. И я так ей горжусь. Скучаю. Черт. Я так сильно скучаю по своей Уоллис.
Говорила же, не смотри на меня, как на брошенного котенка.
Она не поняла. Из всех моих взглядов она не поняла именно тот.
То была не жалость. Вина. Вина за то, что не удержал раньше. За то, что даже не попытался сказать нужные слова в нужное время.
Надеюсь, ты рада победе, потому что я определенно точно проиграла.
Она сказала эти слова не мне, но в тот момент смотрела мне прямо в глаза. Так, что я прочувствовал каждое слово где-то глубоко внутри.
Я определенно точно проиграла.
Она уже не в первый раз это говорит, но тогда это прозвучало иначе. Так, словно она прощалась, ставила точку. Я много анализировал это крошечное предложение. Отделил от воспоминания и прокручивал в голове снова и снова, будто это какой-то предмет. Разглядывал со всех сторон. И с каждым проигрышем, ее голос звучал все увереннее и четче. Это было прощанием. Эва Уоллис поставила точку. Не запятую, не многоточие. Точку. Она ушла так, словно ее больше ничего не держит. Ушла так, будто не собирается возвращаться. Ушла из моей жизни.
– Вот ты где. – раздается голос из-за кустов, и следом я вижу Селин. – Я тебя еле нашла.
Я не хотел, чтобы она сюда приходила. Это место Эвы. Только ее. Но Селин было нужно встретиться, а я не мог уйти отсюда. Какая-то часть меня все еще надеется на то, что получив цветы, Эва придет сюда. Не знаю, зачем. Просто чтобы вспомнить, как мы сидели здесь вместе. Или наоборот постараться выбросить то воспоминание из своей головы. Поэтому я и просидел здесь с того самого момента, как покинул офис вслед за Уоллис. Я просто хотел ее увидеть. Пусть даже мельком.
Оставь меня в покое.
Селин опускается на старую лавочку рядом со мной, и я предлагаю ей бутылку виски, которую прикончил только наполовину. Девушка качает головой, а я снова утыкаюсь взглядом в прохожих перед собой. Каковы шансы встретить здесь Уоллис? До той несостоявшейся фотосессии я никогда ее не замечал, хоть мы и жили совсем рядом. Смогу ли через год или два пройти мимо нее, не увидев? Смогу ли вернуться к жизни до встречи с ней? Смогу ли не думать о ней каждую гребанную секунду своей жизни?
– Роше официально снято с недели моды. – тихо произносит Селин. Знаю, она воспринимает это как личное поражение.
Делаю глоток виски. Что ж, мы по крайне мере сделали все, что от нас зависело. Иногда нужно просто принять поражение. Этим я и занимаюсь на этой лавочке уже…сколько то там часов.
– Что со Стеллой? – спрашиваю я.
– Ей выдвинуты обвинение за слив конфидециальной информации. Но связать ее с Томасом не получилось. Нет доказательств. – она вздыхает, откинувшись на спинку лавочки. – У них было лишь устное соглашение. Никакой другой связи. Да и коллекцию слили в сеть. Не отследить источник.
– Иными словами, – делаю еще глоток. – Томас теперь в синдикате. А мы в заднице.
Чувствую ее взгляд на себе и поворачиваюсь, снова предлагая виски. На этот раз она не отказывается. Делает глоток, морщится и снова возвращает мне бутылку.
– Он собирается раскрыть личность Эден на закрытом показе через две недели. – сообщает Селин, и я безразлично киваю, потому что честно говоря, в данный момент мне плевать на Томаса и Эден.
– Ты получил приглашение? – осторожно спрашивает она, и я снова киваю. – Пойдешь?
Неопределенно пожимаю плечами. Я уже купил билет в Рим на день сразу после показа. В один конец. Никто об этом пока не знает, и я не уверен в том, как сообщу Дане с Эммой. Обе, насколько мне известно, будут на том показе. Эдвардс об этом позаботилась. Так что, может, это неплохой предлог собраться всем вместе в последний раз и попрощаться. Все дизайнеры Роше тоже там будут, так что и эту страницу можно будет перевернуть.
Откидываюсь на спинку лавочки и слегка касаюсь Селин плечом. Она не отстраняется. Делаю еще глоток виски. Горло и грудную клетку обжигает горечь. Но это лучше чем ничего.
– Выглядишь паршиво. – вдруг замечает Селин с улыбкой в голосе.
Я усмехаюсь.
– Меня бросили. – пью еще. – Снова.
Ее серые глаза округляется, и она разворачивается ко мне в пол оборота, уперевшись одной рукой в спинку лавочки.
– Эва разорвала помолвку?
Из меня вырывается невеселый смешок.
– Не было никакой помолвки. – разглядываю этикетку бутылки на моем бедре. – Я сделал это, чтобы тебя позлить. – отпиваю еще виски.
Светлые брови Селин сходятся на переносице.
– Но зачем? Я думала, ты двигаешься дальше.
Пожимаю плечами и запрокидываю голову к ночному небу.
– Я тоже так думал. А потом ты снова объявилась, и я разозлился. – слова так просто выходят из меня, правда оказалась легче, чем я себе представлял. – Потому что из нас двоих ты единственная, кто действительно двинулся дальше.
На мгновение между нами повисает молчание. Я прислушиваюсь к ветру в кронах деревьев, к голосам, что просачиваются по воздуху в нашу сторону, к звукам машин, улиц. Я одновременно здесь и не здесь. Какая-то часть меня сейчас застряла в прошлом. На этой самой лавочке. Капли дождя падают на лицо, а Эва Уоллис смотрит на меня своими живыми красивыми глазами и поет. Поет о том, что игра проигрышная. Интересно, догадалась ли она, что я тоже проиграл? Поняла ли, что я сделал это еще в тот момент, когда предложил ту гребанную игру? В тот момент, как мои губы коснулись ее на парковке. Поняла ли, что все это время я обманывал себя? Достаточно ли оказалось тех слов на открытках, чтобы она поняла? Я бы хотел, чтобы она знала. Она не единственная, кто проиграл.
– Но я ведь видела вас вместе. – вдруг задумчиво произносит Селин, и я вспоминаю, что она все еще здесь. – Вы казались настоящей парой.
– Правда? – снова возвращаюсь в вертикальное положение и смотрю на свою бывшую.
Она кивает, и я делаю еще глоток виски.
– Ты смотрел на нее так, как никогда на меня.
– Потому что… – я осекаюсь, споткнувшись о собственную мысль. – Потому что ты не Эва.
– Потому что ты любишь ее так, как никогда не любил меня.
Я поворачиваю к ней голову в легком удивлении, потому что ей каким-то образом удалось прочитать мои мысли.
– Дай угадаю, сейчас ты скажешь, что это была еще одна причина, по которой мы расстались.
Она слегка посмеивается, покачав головой.
– Не совсем это. – голос становится серьезнее. – Но ты прав, было еще кое-что.
– Я весь внимание. – салютую ей бутылкой и отпиваю еще алкоголя.
– Элиот, ты всегда любил меня больше себя.
Я застываю. На мгновение все вдруг кажется каким-то ненастоящим, игрушечным, нарисованным чьей-то детской рукой. И я как будто остаюсь единственным, кто это осознает.
– Что? – слышу свой голос, но больше со стороны.
Селин вздыхает и отворачивается лицом к дорожке, снова садясь так, что наши плечи оказываются совсем близко.
– После того, как ты уехал в Париж, я много думала о тех причинах, по которым сошлась с…за твоей спиной. Прошлое твоей семьи? Твое происхождение? Да, родители были против наших отношений, но даже тогда я понимала, что с легкостью пошла бы против них, если бы хотела. Даже тогда у меня уже имелась пара рычагов давления на них. – она снова вздыхает и запрокидывает голову к небу, как я делал только что. – Но правда в том, что я испытала облегчение, когда ты уехал, когда ты возненавидел меня.
– Приятно слышать. – не без сарказма произношу я, и она усмехается, опустив голову так, чтобы смотреть мне в глаза.
– Элиот, я тебя даже не знала. Мы были вместе больше двух лет, а я даже не знала чего ты боишься больше всего. Да я узнала о тебе больше из той папки, что собрал на тебя отец. И я поняла это не сразу. Только спустя какое-то время. Помнишь, как мы один раз собирались с моими друзьями на пляже парами? Все рассказывали о страхах своих половинок и шутили, а я тогда сидела на твоих коленях и думала, вау, мы вместе уже год, а я до сих пор не знаю, чего он боится больше всего. Я не знала, какое мороженное ты любишь, потому что ты всегда покупал то, что нравилось мне. Понятия не имела, какие фильмы предпочитаешь, потому что мы всегда смотрели мои любимые. Мы были вместе, но ты вдруг показался мне незнакомцем. Все, что я знала о тебе, так это то, что ты увлекаешься фотографией, хочешь поехать в Париж и что чисто гипотетически у тебя где-то есть родители. Больше ничего.
Переведя дыхание, она продолжила, глядя мне прямо в глаза:
– Каждый раз, когда я спрашивала, как прошел твой день, ты всегда находил повод, чтобы перевести тему на меня. Все чаще и чаще я начала прокручивать в голове наши встречи и поняла, что ты всегда так делал. Словно твои мысли не так важны. Словно разговоры о тебе, пустая трата времени. Я даже начала думать, что все дело во мне и моем эгоизме, но потом стала подмечать, что ты такой со всеми. Даже с теми людьми, кого называл друзьями. Тогда я крепко задумалась, а знает ли кто-то тебя?
Она замолкает, а я, ничего не ответив, делаю еще глоток виски.
– Зачем ты мне все это говоришь сейчас? – тихо спрашиваю спустя время.
– Потому что мне кажется… – она делает паузу, и я чувству щекой ее пристальный взгляд. – Мне кажется, что Эва подобралась к тебе ближе всех и на каком-то ином уровне. Я видела, как вы взаимодействовали на съемке. Вам не нужны были слова. Вы просто смотрели друг на друга и будто читали мысли, будто говорили на каком-то другом языке. И я думаю, ты испугался этого. Не знаю, почему именно она бросила тебя, но уверена, ты не стал ее останавливать.
– Мне сказали, что я боюсь, что мне снова разобьют сердце. – произношу ровным голосом, сглотнув ком в горле.
Селин улыбается мне, на удивление, тепло.
– О, Элиот, чего чего, а этого ты уж точно не боишься. Твое сердце такое огромное, что ты готов принять в него весь мир без вопросов. – она кладет руку мне на колено и слегка сжимает. – Проблема в том, что ты боишься, будто этот мир не примет тебя настоящего в ответ.