Сладкий запах корицы проникает сквозь стены, дверь и проникает в мои легкие. Болит все тело. Медленно стягиваю с себя одеяло и открываю глаза. Все тот же потолок, все те же стены. Сколько прошло времени? Сутки? Двое? Поднимаю руки. Они все еще по локоть в краске. Сколько я проспала? Судя по тому, как сильно болит голова, много. Сажусь в кровати, выдыхая.
Так вот, каково это, когда тебе вырывают сердце. Хотя вряд ли моя ситуация похожа на ситуацию Элиота. Мое сердце не вырывали. Оно все еще бьется. С болью внутри, но бьется.
Элиот.
На глаза всегда будут наворачиваться слезы при мысли о нем?
Сбрасываю с себя одеяло и поднимаюсь на нетвердые ноги. Меня немного шатает, а к горлу подкатывает тошнота. Не помню, когда ела в последний раз. Плетусь к двери, но не открываю ее. Только сжимаю ручку. Там кто-то есть. За дверью. Скорей всего тетя. Сквозь сон я часто слышала шум за дверью. Слышала, как она убиралась, как готовила что-то и уходила. Потом снова возвращалась. Трудно сказать, сколько именно раз. Какая-то часть меня не хочет, чтобы она вообще была здесь. Ведь она предупреждала меня.
Тяну ручку вниз и вхожу в гостиную. Черный пучок Амелии мелькает на кухне. Не хочу разговаривать, но и прятаться больше нельзя. Мне хорошо знакомо это чувство, это желание исчезнуть. И сейчас оно нарастает внутри. Не могу позволить себе снова оказаться в том страшном месте, когда все дни казались ночью. Не в этот раз. Только поэтому молча опускаюсь на стул за столом. Амелия тоже молчит. Это хорошо.
Все будет хорошо.
На столе стоят две чашки мятного чая. От этого аромата на глазах проступают слезы. Обнимаю одну кружку руками, позволяя теплу просочится сквозь кожу. Тетя ставит большую тарелку панкейков и шоколадную пасту передо мной, а затем опускается на место рядом. Я слышу запах, но не вкус, руки не тянутся к еде.
– Как ты узнала, что я выйду? – тихо спрашиваю, кивая на свой чай.
– Я не знала.
Ком в горле нарастает.
– Не знала, но надеялась. – ее рука опускается на мое предплечье, и я невольно поднимаю глаза.
«Все хорошо» – говорят ее глаза.
Слезы скатываются по моим щекам.
Все будет хорошо.
– Ты знаешь, что произошло? – спрашиваю охрипшим голосом.
Она кивает и берет свою кружку в руки.
– Аврора вкратце рассказала обо всем, но думаю, ты закрылась в спальне не из-за обвинений.
Вытираю слезы и выпрямляю спину.
– Просто не ожидала, что будет так больно, вот и все.
– Он тебе не поверил, да?
Киваю и подношу горячую жидкость к губам. Делаю глоток, потом еще один. И еще.
Маленькими шажочками.
– Что собираешься делать?
Буду двигаться маленькими шажочками.
– Не знаю.
– Знаешь.
Я хмурюсь, и тетя поясняет:
– Ты бы не вышла из той комнаты, если бы не приняла решение.
Опускаю чашку на стол. Пальцы все еще кажутся холодными. Краски засохли на коже, въелись в нее. Мне будет трудно их стереть. Что-то точно останется на протяжении нескольких дней.
– Я пообещала себе прожить все, даже если конец окажется…ну, таким. Обещала, что справлюсь и не сломаюсь. Думаю, это я и собираюсь сделать. Собираюсь сдержать обещание.
Амелия улыбается.
– А жизнь не так проста, если все же рискнуть и выйти на улицу, да?
Из меня вырывается стон.
– Определенно.
– Но разве не в этом вся прелесть? Не в том, сколько раз ты падаешь, разумеется, а в том, сколько раз тебе удается подняться.
– И сколько раз падала ты?
– Ооо, – она расслаблено откидывается на спинку стула. – Уж точно больше, чем смогу вспомнить.
На моих губах появляется слабая улыбка.
– Но мне кое-что интересно, – продолжает она. – Как думаешь, ты была единственной, кто упал? В смысле, не могла ли ты прихватить с собой кого-то еще?
– Ты о чем?
Она кивает в сторону стены, где до сих пор стоят три картины.
– Не знаю, просто в этих картинах не только твоя боль. И это заметно.
Я почти не помню, как писала их. Я плохо помню все картины, что написала в стиле Эден. Эти уродливые портреты. Но знаю, что на этих трех полотнах мы с Элиотом.
– Понятия не имею, насколько ему больно. – смотрю в эти зеленые глаза через всю комнату. – Я устала его анализировать. Устала гадать.
Амелия вдруг подается вперед и кладет руку мне на предплечье. Я отворачиваюсь от портрета и смотрю ей в глаза.
– Возможно сейчас тебе так не кажется, – говорит она. – Но со временем станет легче.
Я усмехаюсь.
– Правда так думаешь?
Она поджимает губы и отстраняется.
– Я знаю.
Говорит так, будто и правда знает. Мне интересно. Раньше я никогда не спрашивала.
– В твоей жизни тоже…
– Был Элиот? – догадывается она. – Не такой красавчик, как твой, но да.
– Как его звали?
Амелия берет двумя руками чашку и взглядом уносится куда-то в прошлое.
– Тони.
– Как Тони Старк? – шучу я.
– Да, – смеется тетя. – Как Тони Старк, и эго у него было соответствующее.
Она опускает чашку и переводит на меня взгляд:
– Но еще он был нежным, заботливым, безрассудным. Иногда чересчур безрассудным, но с ним я всегда ощущала себя свободной, способной на все.
Мне знакомо это чувство. И это наркотик. Опасный наркотик.
– Что произошло?
Улыбка на ее губах дрогнула, а во взгляде появились печальные тени.
– Он погиб. Ввязался в драку. – она опускает голову, а я застываю. – А прямо перед этим мы поссорились. Он хотел уехать из страны, отправиться в путешествие. Куда глаза глядят.
– А ты?
– А я хотела учиться, открыть магазин, стать кем-то, желательно непохожим на сестру.
Эвелина Уоллис, моя мама, вышла замуж по расчету. Это был выгодный брак для обоих семей. Насколько знаю, тетю тоже собирались выдать замуж, но в отличие от моей матери, эта идея не была ей по душе.
– А когда Тони не стало, я поняла, что свободу и опору нужно искать не в человеке, а в себе. Во многом благодаря Тони я осмелилась уехать из Нью-Йорка и начать жизнь здесь.
– Семья тебя не поддержала.
– Конечно, нет. У меня была только Роза. Она помогла мне устроиться на работу. Я все откладывала на учебу. А остальное ты и так знаешь.
Тетя долгое время работала в театре, официанткой и администратором в отеле. Со временем получила степень в бизнесе и открыла этот магазин внизу.
– Ты никогда не рассказывала мне эту историю.
– Ты никогда и не спрашивала. – слабая улыбка касается ее губ. – До этого момента.
– Всему свое время, верно?
– Всему свое время. – кивает тетя.
Раздается звонок в дверь. Амелия встает и впускает Аврору.
– Надо же, кто-то наконец покинул свою башню. – восклицает подруга с улыбкой.
Я закатываю глаза и подхожу к ней, чтобы обнять, но она первая стискивает меня, а затем отстраняется и внимательно изучает своими карими глазами с ног до головы.
– Выглядишь ужасно. – резюмирует она.
– Ну, спасибо. – отпихиваю ее в сторону и падаю на диван.
– Даже в душ не ходила. – морщит нос, и я глубже прячусь в подушках.
Тетя возвращается обратно за стол. Аврора хватает один панкейк с тарелки и плюхается рядом со мной, бросив свою сумку на пол.
– Итак, – начинает она с набитым ртом и поворачивается ко мне. – Раз ты вышла, значит ли это, что мы можем теперь обсудить дела?
Вот поэтому из всех людей на этой планете именно Рори моя лучшая подруга. Она не станет ходить перед тобой на цыпочках только потому что ты была настолько глупа, что вручила свое сердце тому, кто этого не заслуживал.
– Все настолько плохо, что нам нужно это обсуждать?
Она приоткрывает рот, а потом вдруг смотрит на тетю. Амелия тут же отводит взгляд. Они знают то, чего не знаю я.
– В чем дело?
Рори доедает панкейк, вытирает руки друг о друга и только потом говорит:
– Оцени свое нынешнее состояние от одного до пяти, где один это дно, а пять эйфория.
– Десять. – тут же огрызаюсь я, скрещивая руки на груди. – В чем дело?
– На тебя подан иск.
– Что?
– Роше выдвинуло обвинения. Начинается расследование. Но с этим проблем не возникнет. Кроме вашей совместной фотки доказательств у них нет. Так что тебе вряд ли что-либо грозит. Я занимаюсь этим. Плюс подключила еще команду юристов. А сегодня подала встречный иск на них за клевету. Надеюсь, ты не против.
У меня отпадает челюсть.
– Смотрю, ты была очень занята. – тихо бормочу, переваривая ее слова.
Она перебрасывает свои светлые волосы через плечо и фыркает.
– Ну не у всех есть время размышлять о несправедливости бытия.
Закатываю глаза. Это был камень в мой огород. Даже не так. В голову. Она швырнула булыжник мне в голову с этой язвительной улыбкой на губах. Изящно перекинув ногу на ногу, она обхватывает колено двумя руками, и я замечаю ссадины на костяшках.
– Откуда?.. – начинаю, сдвинув брови к переносице.
– Что? – прослеживает мой взгляд. – Ах, это. Отделала одного мудака.
– Какого мудака? – медленно проговариваю каждое слово.
Невозмутимо вскидывает брови.
– Правда хочешь знать?
– Аврора. – вырывается из меня стон. – Ты что избила его?
– Во-первых, он заслужил. А во-вторых, не волнуйся, когда я уходила, он твердо стоял на ногах.
Уставляюсь взглядом в потолок.
– Ты просто невероятна. – шепчу, не веря в то, что она действительно это сделала.
Хотя чему я удивлюсь? Ей не в первой.
– Ладно, что ты сказала им насчет той фотографии с Томасом?
Аврора фыркает.
– Ничего. Их юристы пытались допросить меня сегодня, но я сказала, что твоя личная жизнь их не касается и если они хотят схватить тебя за задницу, им потребуется что-то посерьезнее фотографий, на которых кстати говоря, ты не очень хорошо получилась. Думаю, тебе нужно подстричься, ну знаешь, освежить образ…
– Аврора.
– Ладно ладно. – она вскидывает руки в знак поражения. – Селин де Шар была в бешенстве. Когда я появилась в офисе впервые, она решила, что я шавка твоего отца.
Я морщусь от такой перспективы.
– А что ты?
– О, я была великолепна. – упирается локтем в спинку дивана, размещаясь поудобней. – Сказала, что не всем нужен папочка, чтобы решать проблемы. Видела бы ты ее лицо. Боже. А этот придурок Клод просто стоял истуканом. Черт, хорошо, что Элиот его отделал…
– Что? – резко выпрямляюсь на месте. – Элиот ударил Клода?
– Ну, лично я этого не видела, но такие сегодня там ходят слухи. Все только и обсуждают вашу драму. Черт, там столько сплетников, любой из них мог бы слить коллекцию.
Я вдруг вспоминаю Роба и то, что он мне сказал насчет Стеллы. Она могла бы слить коллекцию. Но это уже не мое дело. Не мое. И разборки Элиота с Клодом тоже не моего ума дела. Меня это не касается. Не касается.
Боже, пусть его имя перестанет резонировать в моем сердце. Если ты это сделаешь, клянусь, я даже в церковь начну ходить.
– И это все, о чем ты хотела поговорить?
Аврора снова бросает взгляд на тетю, но на этот раза Амелия не отводит взгляд, а кивает.
Мне это не нравится. Они объединились. Против меня. Мне это совсем не нравится.
Рори тянется к своей сумке и достает оттуда папку с документами.
– Я просмотрела договор Томаса Ренара. – осторожно начинает она.
– И?
– Хочешь, чтобы я ответила, как твой агент, юрист или подруга?
– Просто скажи, что думаешь.
Рори делает глубокий вдох и выдает:
– Эва, я думаю, тебе стоит принять это предложение.
– Что? – вскрикиваю я, подрываясь на ноги. – Ты с ума сошла?
– Малышка, просто выслушай ее. – вмешивается Амелия, тоже поднявшись на ноги.
– Нет. – качаю головой. – Вы обе спятили. Томас Ренар не тот, с кем нужно сотрудничать. Именно он приложил руку к уничтожению репутации Роше.
– Да, и сейчас именно это самое Роше подает на тебя в суд. Пора взрослеть, Эва. Бизнес есть бизнес. – выпаливает Аврора, швыряя документы на кофейный стол. – Меня тошнит от того, что ты все еще на их стороне. Они вышвырнули тебя, не моргнув и глазом. Даже твой любимый Клод, которому ты так поклонялась, отвернулся от тебя, а знаешь почему?
Я сцепляю руки на груди, пытаясь отгородиться. Не хочу это слушать. Ничего из этого.
Аврора поднимается на ноги:
– Потому что в этом мире каждый сам за себя. Никто не придет и не спасет тебя, потому что в глобальном смысле всем глубоко насрать. Насрать, насколько тебе больно и как трудно тебе вылазить по утрам из постели.
– Думаешь, я этого не знаю? – перехожу на крик, в глазах собираются слезы. – Все, начиная с моей семьи, доказывали мне это каждый день. Всю мою жизнь я справлялась сама.
– Не справлялась. В этом то и есть твоя главная проблема. Ты пряталась, Эва. И продолжаешь прятаться. За своей социофобией, за Эден, даже за Элиотом, чтоб его. Ты всю жизнь прячешься вместо того, чтобы дать отпор.
Дыхание перехватывает. Не могу дышать.
– Ты даже не можешь лицом к лицу столкнуться со своими родителями. – продолжает она, и я сжимаю кулаки. – Хотя уже долгое время никак от них не зависишь.
– Ты не знаешь, о чем говоришь. – со злостью бросаю я. – Тебе не понять. У тебя нет семьи.
Как только эти слова вырываются из моей груди, я тут же хочу взять их назад. Хочу снова затолкать их себе в глотку, но не выходит. Они разбиваются между нами, задевая осколками мою лучшую подругу. Мою единственную подругу.
Тетя берет свою сумку и уходит из квартиры, даже не смотря в мою сторону.
– Рори я…
– Не надо. – тут же отрезает она спокойным ровным голосом. – Ты права. Мне не понять. У меня никогда не было семьи, которая заботилась бы обо мне. Никогда не было и той, с которой и врагов не надо.
Мое сердце сжимается. Слезы стекают по щекам, и я не могу их остановить. Я ненавижу себя за то, что сказала. Ненавижу.
– Но мне хорошо известно каково это, когда мир сжимается до размеров стеклянного колпака. Когда ты боишься, что он сожрет тебя. И в то же время надеешься, что сожрет, потому что в таком случае ты перестанешь бояться.
Легкие сжимаются. Мне не хватает воздуха. Я задыхаюсь.
Вот она. Аврора Мерсье. Она выросла в приюте. Она знает, каково это не есть днями и спать на улице. Она всю жизнь борется за себя сама. И она чертовски права. Я ни разу не боролась. Я позволяла другим пинать себя. Ни разу не давала отпор. Черт, я даже согласилась на эту долбанную сделку с Элиотом, потому что боялась сама выйти из дома.
И все потому что я слабая.
– Но знаешь, что я поняла? – продолжает Рори. – Мир происходит не с тобой, а для тебя. Поэтому если не хватает кислорода, то просто пробей нахрен потолок.
Я падаю на колени, схватившись за грудь. Дрожь пробивает все тело.
Не могу дышать.
Не могу дышать.
Не могу…
Почему ты просто не можешь быть нормальной?
Не мямли.
Не драматизируй.
Послушная серая мышка.
Жизнь не сказка, а я далеко не принц.
Вся моя жизнь состоит из страха и оправданий. Да, у всего, что со мной случилось, была причина и эта причина – я сама. Тетя выросла с такими же родителями, что и мои. Аврора вообще не знает своих, потому что ее бросили. Но у них получилось. А значит, и я смогу.
Смогу.
– Вставай. – слышу резкий голос и замечаю, как Аврора подходит ко мне. – Поднимайся.
Ладони дрожат, но я сжимаю их в кулаки.
Дыши, мать твою, ты будешь дышать, Эва Уоллис. Сама.
Упираюсь руками в пол, хрипя, хватая ртом воздух.
Просто пробей, нахрен, потолок.
Медленно я снова выпрямляюсь в полный рост, все еще всхлипывая, и смотрю в эти карие глаза сквозь слезы.
А теперь, дыши. – говорят они.
И я делаю этот чертов вдох. Я набираю полные легкие кислорода. Потом выдыхаю. И снова вдыхаю. Вдох. Выдох. Снова и снова.
Аврора кивает, смахивает одну единственную слезу со своей щеки и кладет руки мне на плечи.
– А теперь говори. – требует она с улыбкой на губах. – Что ты решила?