Капли дождя разбиваются о стекло, внизу почти ничего не видно. Дороги размыты. А люди бегут и бегут. Не могу не думать о том, что Эва находит это глупым – бежать, когда уже промок. Теперь не могу избавиться от этой мысли и я. Так же, как и не получается выкинуть ее из головы.
Я словно застрял в той самой каморке. Снова и снова прокручиваю в голове наш разговор.
Ты в ужасе от того, что кто-то вдруг узнает, что на самом деле ты просто ничтожество, которое не заслуживает, чтобы его любили, верно? Я знаю. Потому что я вижу тебя, Элиот.
Эти ее голубые глаза. В них стояли слезы. Там было столько понимания. Столько боли. Ее собственной. А потом она ушла. Ушла, потому что в тот момент действительно этого хотела. Потому что я оттолкнул ее.
Я проиграла, но я буду в порядке.
Обычно, когда один проигрывает, это значит, что второй выигрывает. Жаль, что в этой игре не бывает победителей. Я бы с радостью отдал ей победу. Отдал бы, чтобы снова увидеть ее улыбку. Отдал бы, если б знал, что это сделает ее счастливой.
Я стоял и стоял в той каморке, пока дверь снова не распахнулась. Дана влетела ураганом.
– Почему ты отпустил ее? – спросила она, взмахнув волосами, указывая в ту сторону, куда ушла Эва. – Ты хоть понимаешь, что сделал, Элиот?
Ее голос повысился, но стоило нашим глазам встретится, как она тут же отступила.
– Ладно. Поговорим позже. – сказала она и вылетела из кабинета.
Я последовал за ней, но замер в коридоре. Моя подруга ворвалась в кабинет дизайнеров, с такой силой открыв дверь, что та задрожала.
– Какого черта вы ей сказали? – ей требовались ответы. – Обвинили ее, не имея веских доказательств?
Казалось, ее голос прокатился по всему офису, потому что из кабинетов начали высовывать головы.
– У нас есть фотографии. – бросила ей Стелла. – Она встретилась с Ренаром и надо же сразу после их встречи наши модели начали копировать.
– И все? – засмеялась Дана. – Это ровном счетом ничего не значит. Зачем ей было это делать? Разве это не Клод привел ее в компанию?
Тихо, так, что я едва разобрал, Рина ответила:
– Деньги сильный мотиватор в любом деле.
Дана снова рассмеялась взмахнув руками.
– Да бросьте. Всем в этой комнате известна фамилия Уоллис. Деньги это последнее, в чем нуждается Эва.
– Хватит. – рявкнула Селин, сложив руки на груди. – Ты здесь, чтобы разгребать дерьмо вместе с нашими юристами. Мы твои клиенты, а не Эва. Поэтому будь добра, займись делом.
Я не слышал, что ответила подруга, потому что в мою сторону по коридору направлялся шторм. Ураган пятой категории. Аврора Мерсье. В этих высоченных сапогах она была почти с меня ростом. Некогда прямые волосы намокли от дождя и теперь завивались у лица. Она сжимала и разжимала кулаки, не сводя с меня глаз. Прошла мимо кабинета с дизайнерами и приближалась ко мне. Я не сдвинулся с места. Ни когда она замахнулась. Ни когда ударила меня кулаком в челюсть. А потом еще. И еще. Раздались крики.
– Ублюдок. – рычала Аврора, нанося мне удары один за одним. – Я разве не говорила, что надеру тебе зад, если обидишь ее?
Она била как человек, который знает, как это делать. Как человек, которому ни раз приходилось это делать. Во рту расцвел металический привкус, но я продолжал принимать удары. Лицо, ребра.
Ничтожество. Жалкое ничтожество.
– Эй. – на периферии мелькнул красный цвет. – Какого хрена ты творишь?
Дана встала между нами, оттолкнув Аврору.
– Не вмешивайся. – говорим мы с ней в унисон.
– Остынь. – тихо пригрозила подруга. – Кем бы ты ни была, я не позволю избивать его на глазах у всех.
Аврора не слышала, она бросилась вперед, но не успела сделать и шаг. За ее спиной появился Клод и схватил ее за талию, оттащив.
– Отпусти меня. – прорычала она, и тот тут же поставил ее на землю.
Селин подошла к ней.
– Кто ты такая?
Аврора поправила свое облегающее черное платье и вскинула голову.
– Аврора Мерсье. – представилась она так, словно всем в этой компании должно быть известно ее имя.
– Владелица галереи? – нахмурился Клод, и она смерила его холодным взглядом.
– Адвокат Эвы Уоллис. У меня много талантов. – осмотрев помещение вокруг себя, она уставилась на Селин. – И когда я закончу, от Роше останутся только буквы в старых журналах. Готовьтесь к суду.
– Не стоит вмешивать сюда Ричарда Уоллиса. – ответила ей Селин с пренебрежением. – Иначе придется вмешаться и моему отцу. Семья де Шар не останется в стороне…
Селин решила, что Рори одна из людей Ричарда Уоллиса?
Окровавленные кулаки Авроры сжались, и она сделала угрожающий шаг к Селин.
– Ричарда Уоллиса связывает с Эвой только общее ДНК. Нет. – она встала к ней вплотную. – Вы будете иметь дело только со мной. Но если тебе нужен твой папочка, чтобы разобраться с твоим же дерьмом, я не против. Зови его. С радостью с ним пообщаюсь.
На этих словах она развернулась и задев плечом Клода направилась к выходу. Все смотрели ей вслед, потому что ее присутствие действительно напоминало ураган. Я вытер кровь с подбородка тыльной стороной ладони.
– Вау. – присвистнула Дана и повернулась к Селин. – Мой контракт истекает через неделю. Я займусь делом. Но вряд ли у вас хватит средств, чтобы продлить договор позже…
В небе гремит гром, и я возвращаюсь в реальность. Снова. Вот так две женщины, одна из которых даже толком не знает Эву, бросились защищать ее. А я не смог. Не смог даже пойти за ней.
Стискиваю бутылку виски в руках. Она еще полная. До сих пор. А я стою здесь уже пару часов. Наверное не стоит мне сегодня пить. Я сам не свой, когда напиваюсь. Отхожу от окна, ставлю виски на стол и сажусь на диван, уставившись на черно-белые снимки. На всех она. Интересно, насколько сильно она меня ненавидит? Сильнее, чем я ненавижу сам себя? Вряд ли. Эва не способна на подобную ненависть. Нет. Она слишком добра. Слишком хороша.
Раздается звонок в дверь. И еще один. И еще. Опять Дана. Когда она уже поймет, что меня здесь нет? Продолжаю просматривать фотографии в тысячный раз. Они и правда хороши. В них есть жизнь. Есть Эва. Они хороши из-за нее. Потому что она прекрасна. Настолько, что мне больно смотреть. Поэтому не могу остановиться. Это моя личная форма пытки. Смотреть на девушку, которая мне небезразлична, которой небезразличен я, и знать, что все разрушил, знать, что она никогда не будет моей.
Вот настолько я ничтожен.
Становится тихо. Слишком тихо. Слышу, как кто-то вставляет ключи в замок. Какого хрена? Быстро складываю фотографии и кладу лицом вниз на стол, поднимаюсь на ноги.
Дверь открывается.
– Откуда у тебя… – начинаю, но осекаюсь, потому что обернувшись, вижу не Дану.
– Забыл, что это я помогла тебе найти это место? – Эмма склонят голову набок и широко мне улыбается. За два шага преодолеваю расстояние между нами и стискиваю ее в объятиях. Дверь хлопает, и я замечаю рыжего дьяволенка.
– А меня он неделю игнорировал. – обижено бормочет она.
Выпускаю Эмму и не могу не улыбнуться. Впервые за долгое время.
– Когда вы вернулись?
– Два дня назад. Я звонила, но кажется, с твоим телефоном что-то не так.
– Он его отрубил. – бросает Дана и плюхается на диван.
– Это потому что ты не понимаешь намеков. – сажусь рядом с ней. – Я хотел побыть один.
Эмма с опускается на кофейный столик напротив нас, я бросаю мимолетный взгляд на фотографии рядом с ней. Они не должны увидеть снимки.
– Одиночество это роскошь, которую ты не заслужил. – огрызается Дана. – Не после того, что ты натворил.
– Ты ничего не знаешь. – отмахиваюсь я.
– Я знаю, чего ты не сделал. Не стал защищать Эву, когда на нее накинулись и смылся. А потом еще и умудрился подраться с Клодом.
– Это он тебя так? – встревает Эмма, указывая на мое лицо.
– О, нет. – протягивает Дана, скрестив руки на груди. – Это была одна фурия, думаю, подруга Эвы. А с Клодом он сцепился после.
– Он обвинил ее в том, чего она не делала. – бормочу себе под нос.
– Ах, значит, теперь мы ее защищаем? Браво, да ты просто супергерой.
Широко ей улыбаюсь, пытаясь выглядеть непринужденно.
– Вот поэтому я и отключил телефон. У тебя же просто тормозов нет.
– Раньше тебя это не смущало.
– Потому что раньше ты не лезла в мою жизнь.
– Так, стоп. – обрывает нас Эм. – Вы что в детском саду?
Дана вскидывает подбородок и поворачивается к ней.
– Ты же согласна со мной. Скажи ему.
Я фыркаю:
– Что, уже нажаловалась?
– Ну кто-то же должен вправить тебе мозги.
– С моими мозгами все в порядке, спасибо за беспокойство.
Они бросают друг другу странные взгляды.
– Элиот, мы не осуждаем. – успокаивающим голосом произносит Эмма.
– Говори за себя. – бормочет Дана.
– Хорошо. – Эм закатывает глаза. – Я тебя не осуждаю. Просто не понимаю.
– Тебе и не нужно меня понимать. Никому из вас. Это мое дело. Вас не касается.
Дана щурится, пытаясь что-то разглядеть на моем лице, а потом выдает:
– Ты бы спустил все на тормозах, если бы я на неделю закрылась дома и оборвала все связи с внешним миром?
На это мне нечего ответить.
– Ты бы и не закрылась. – возражает Эмма. – Насколько я помню, ты предпочла уйти с головой в работу.
– Ты не помогаешь. – цедит та в ответ.
– Подождите. – прерываю я обеих. – Причем тут это вообще? Дана ушла с головой в работу, потому что сохла по своему несравненному Рафаэлю. У меня такой проблемы нет.
– И слава Богу. – качает дьяволенок головой в ответ. – Иначе у нас состоялся бы серьезный разговор на тему того, что нельзя влюбляться в бывшего своей лучшей подруги.
– Не бойся, Раф не в моем вкусе.
– О, нам хорошо известно о твоем вкусе. – она многозначительно вскидывает брови. – Тебе нравятся голубоглазые брюнетки из богатых семей.
– Это другое.
– Да? И ты поэтому разукрасил лицо Клоду де Шару? Потому что это другое?
– Мы с…мы с Эвой друзья.
– Ага, поэтому ты и смылся, когда ей нужна была помощь.
– Чего ты хочешь от меня?
– Признай. У тебя есть чувства к Эве Уоллис.
– Так. Разговор окончен. Вам пора. – я поднимаюсь на ноги, но Дана рывком усаживает меня обратно на диван.
– Признай это, Элиот. В твоих чувствах нет ничего плохого…
– Не могу. – резко обрываю я, и она замирает, уставившись на меня своими синими глазами.
Даже синий цвет теперь напоминает о ней. Об Эве. Я не могу признаться им в том, что у меня есть чувства. Потому что тогда они станут реальными. Они обретут вес. А я не думаю, что смогу пережить это еще раз. Не думаю, что смогу вылезти из-под завалов, которые сам же и сотворил.
– Нет никаких чувств, дьяволенок. – четко произношу каждое слово, пытаясь убедить в этом не только Дану.
– Тогда почему ты запер себя здесь? – тихо, но с вызовом спрашивает Эмма.
Что звучит менее ущербно? Эмоциональная импотенция или творческая? Определенно второй вариант. Нужно дать им хоть что-то. Хоть какую-то причину, иначе они не уйдут.
Поднимаюсь на ноги и хватаю бутылку со столика.
– Я не могу снимать. – признаюсь и делаю внушительный глоток.
Жидкость обжигает горло, выжигая ложь на своем пути.
– В каком это смысле не можешь? – не верит Дана. – Ты ведь снимал недавно для Роше. И кадры получились фантастические.
– Это потому что мне помогли.
Эва помогла.
– Помимо этого, я больше ничего не снимал, уже месяцев шесть точно. – делаю глоток, продолжая тонуть во лжи, запивая ее алкоголем.
Кажется, обе ждали от меня иного ответа. Иного объяснения.
Ты в ужасе от того, что кто-то вдруг узнает, что на самом деле ты просто ничтожество, которое не заслуживает, чтобы его любили, верно? Я знаю. Потому что я вижу тебя, Элиот.
Они не видят меня так, как Эва. Никто не видит.
– Если ты не можешь больше снимать, тогда зачем согласился работать в Роше? – спрашивает Эм, но уже и так знает ответ. И Дана знает. Поэтому я молчу и делаю еще глоток.
Алкоголь приятно обжигает горло.
– Это из-за Селин? – тихо предполагает Дана. – Что между вами произошло?
Я качаю головой, пытаясь отогнать, не вспоминать, игнорировать.
– Она изменила ему. – отвечает за меня Эм. – С человеком из своего круга.
Я и забыл, что она в курсе.
– Ты знала? – слышу ошарашенный голос Даны.
– Элиот рассказал мне в ночь, когда мы познакомились. А потом…
– Вы переспали в кабинке туалета.
Я рассказал это всего один раз по-пьяне. Только ей. Только Эмме. И только потому что дал слабину. Эмма тогда была для меня незнакомкой. Нет ничего проще, чем рассказать свою грустную историю незнакомке. С той самой ночи незнакомцев в моей постели стало больше. Но эту историю я больше никому не рассказывал.
– Вот сука.– резко выпаливает Дана, и я фыркаю, делая еще глоток. – А я еще согласилась с ней работать.
– Это уже в прошлом. – бросаю я и разворачиваюсь, направляясь на кухню.
На секунду. Всего на секунду замираю, бросив взгляд на место, где кажется вечность назад была Эва. Медленно вхожу и опускаю бутылку на стол.
Боже, я так устал. И эта усталость, все что осталось внутри меня. Почему не получается вернуться к прежнему себе? Почему не получается забыться, как пять лет назад? Почему не получается начать с начала?
– То есть ты закрылся здесь из-за личностного кризиса? – слышу голос Даны за спиной, и выпрямляюсь, натягивая усмешку на лицо.
– А ты о чем подумала? – оборачиваюсь к ней.
Они с Эммой одним фронтом стоят напротив меня. Проваливаюсь к столешнице за собой.
– Ни о чем. – бросает она, качая головой.
Складываю руки на груди, смотря на них скучающим взглядом. Они должны поверить, что со мной все в порядке. Что мне не требуется их помощь.
– Хорошо, но что тогда с Эвой? – ласково спрашивает Эм, внимательно изучая меня своими проницательными глазами, но не такими, как у Эвы.
Глаза Эвы всегда видели больше. Хорошо, что сейчас передо мной не она.
– А что с ней? – пожимаю плечами
– Почему ты ее бросил?
– Я ее не бросал. – просто отвечаю, а внутри все сжимается.
Она ушла. Ушла. На этот раз окончательно.
Захвати мне апельсиновый сок.
Слышу ее голос. Она была в этом потрясающем синем платье. На этой самой кухне.
Я влюбился в тебя по уши, Эва Уоллис.
Что бы она сделала, если бы услышала тогда эти слова?
– Наш договор подошел к концу вместе с неделей моды. – произношу я безразличным голосом. – Я ей больше не нужен.
– Это она так тебе сказала? – вклинивается Дана.
– Да. Так и сказала. Это цитата «Ты мне не нужен».
Кажется, Дана сбита с толку, но продолжает напирать.
– И ты вот так просто сдашься?
– Я не стану останавливать тех, кто хочет уйти, дьяволенок.
Я не Рафаэль, хочется добавить мне, но я молчу.
– Ты совершаешь огромную ошибку.
– Пусть так. У меня есть проблемы по-важнее.
Например, не сойти с ума.
Они снова обмениваются странными взглядами, и Эмма пожимает плечами.
– Ну, он хотя бы не думает, что она могла украсть коллекцию.
Я закатываю глаза:
– Отлично, теперь мы можем закрыть эту тему?
– Можем, но только если ты прямо сейчас оденешься и поедешь с нами. – вдруг заявляет Эмма.
Твою мать. Я так и знал, что в их появлении есть подвох. Они не оставят меня в покое, пока не добьются своего. Поэтому я натягиваю джинсы, водолазку и выхожу с ними под ливень. Впервые за эту неделю я выхожу на улицу.
Они отвозят меня в «Таинственный сад», который Тристан закрыл на сегодняшний вечер.
В самом центре ресторана накрыт стол на четверых. Как раз в тот момент, когда мы проходим в зал, из кухни появляется Тристан Ревиаль с двумя тарелками в руках. Опустив их на стол, он тут же сгребает Эмму в охапку и целует. Будто они не провели целый месяц наедине друг с другом.
Дана шумно вздыхает рядом со мной.
– Ревнуешь? – не могу не подколоть я.
Она тут же закатывает глаза и пихает меня локтем в бок.
– Ты просто идиот.
– Когда в следующий раз соберешься читать мне мораль про отношения, сначала уладь все в своих, будь добра.
Снова получаю от нее удар, и мощусь уже по-настоящему. Она попала в синяк, оставленный Авророй Мерсье.
– Я не стану извиняться. – вскидывает подбородок Дана, но я все равно замечаю беспокойство в ее голосе.
– Знаю. – киваю. – Потому что я заслужил.
Она вдруг становится серьезней.
– Никто не заслуживает боли, Элиот.
Сжав мое предплечье на мгновение, она поджимает губы и подходит к столу.
Никто не заслуживает боли.
Я приветствую Тристана. Вид у него отдохнувший и загорелый. Счастливый. Никогда не видел его таким счастливым. Разве, что на его собственной свадьбе.
– Давайте к столу. – зовет Эмма. – Все стынет.
Мы с Даной размещаемся на одной стороне, Эм с Тристаном напротив. Время от времени он то и дело шепчет ей что-то на ухо, заставляя ее смущаться. А Эмму не так то и просто смутить.
Мы едим блюда, вкус которых я едва ощущаю. Пьем вино, которое напоминает о том вечере, когда Уоллис приревновала меня на приеме и отчитала тех девушек. Когда она целовала меня со своего места в моей машине. Когда я целовал ее. Когда я касался ее, и она позволяла. Одно цепляется за другое, и вот я уже ухожу на дно, где показывают один единственный фильм. Там Эва первая целует меня в студии Роше. Там она улыбается мне и смеется, когда я открываю окна и начинаю петь для нее. В том фильме Эва всегда доверчиво сжимает мою руку. Даже когда по моей вине у нее случается паническая атака в клубе. Когда я стою столбом и позволяю другим поливать ее грязью. Она снова и снова принимает мою руку.
И сейчас я ухожу, потому что действительно этого хочу. И потому что ты не станешь меня останавливать.
Значат ли ее слова то, что все те разы, когда она уходила от меня, она делала это по какой-то причине? Не потому что хотела.
Я помню, как она посмотрела на меня, когда увидела Адель в своем пиджаке. Помню ее слова.
Есть, спать, трахаться, повторить.
Еще помню, как она сонная повела меня в свою постель. Она будто была в бреду, но я не стал сопротивляться. Прилег рядом всего на мгновение, и не смог уйти. Не смог, потому что она вдруг прижалась ко мне всем своим телом. Так доверчиво, словно нашла во мне убежище. Словно я был ей нужен.
– Так значит, ты больше не работаешь в Роше? – вырывает меня голос Эммы из собственных мыслей.
– Нет. – качает головой Дана. – Я больше ничем не могу им помочь. Селин с Клодом будут использовать свои личные средства, чтобы сохранить компанию на плаву. Я даже предложила им сотрудничество с Эден, но оказалось, что он уже работает с кем-то. Другие художники им сейчас вряд ли помогут.
– Не хотел бы я, чтобы дело всей моей жизни пошло ко дну. – качает головой Тристан, и они с Эммой обмениваются понимающими взглядами.
– Жестокий мир бизнеса. – пожимает плечами подруга.
– Они выдвинули обвинения против Эвы? – вдруг спрашиваю я.
– Да, но Клод старается убедить Селин не делать этого. У них недостаточно доказательств. Да и лишний шум только навредит. Аврора Мерсье их уничтожит. Когда эта дамочка появилась в офисе спустя два дня, никто не дышал. Она подготовила встречный иск и обвинила Роше в клевете.
Не знаю, почему, но на моих губах появляется улыбка. Не ухмылка, но близко. Я рад, что у Эвы есть кто-то, кто готов порвать за нее. Буквально. Эва называет ее нежно Рори. Но эта женщина не Рори. Она Аврора, мать ее, Мерсье.
– Что именно сказал тебе Клод? – вдруг спрашивает меня Эмма, разглядывая уже пожелтевшие синяки на моем лице.
Если она этого не делала, тогда почему ты дал ей уйти? Неужели ты настолько эгоистичен, что готов послать ее, лишь бы избежать трудностей? Тебе плевать на всех, кроме себя.
Вот, что он сказал мне. И это было так лицемерно, что я не смог сдержаться.
– Не важно. – отмахиваюсь делаю глоток вина. – Уже не важно.
Все трое переглядываются. Для полного комплекта тут только Рафаэля не хватает. В отличие от этих троих, он бы не сдал сдерживаться. Он бы вывалил на меня все, что обо мне думает. Только за это он мне и нравится. Он честный. По-настоящему честный.
– Ну ладно. – Дана прочищает горло. – Время для подарка.
Подорвавшись на ноги, она заходит за бар и что-то оттуда достает. Картину размером с половину своего тела. Медленно встаю и наблюдаю за тем, как подруга осторожно несет ко мне полотно. Аккуратно, стараясь не касаться изображения, она разворачивает его ко мне.
Я застываю.
– Ты… – вырывается из меня.
– Видела, как ты разглядывал эту картину на следующий день после выставки? Да. – улыбается Дана, держа в руках картину Эден. – Сотрудница сказала, что после выставки ты стал в галерее постоянным посетителем. Это подарок от нас троих.
Дана выбрала единственную картину, на которой не изображен портрет. Это полотно отличается от всех остальных. Оно называется «Икар, если бы он был женщиной, а солнце мужчиной».
Обнаженная израненная женщина с черными, как уголь, волосами сидит на голой земле. Ее крылья обуглены, изуродованы, но она продолжает тянуться к солнцу. Она смотрит только на него. Видит только его.
Я долго смотрел на эту картину. Часами. Я видел в ней свою мать. Видел ее и не мог оторвать глаз. Остальные портреты взирали меня со своих мест своими осуждающими взглядами. Я понял, что так и было задумано. Если сидеть на пуфе напротив этой самой картины, ты окажешься в центре, в окружении других портретов, которые будут как будто бы смотреть на тебя. Именно на тебя. Потому что ты, как и все эти уродливые люди, игнорируешь страдания женщины. Просто смотришь на нее и ничего не делаешь. Они уродливы, потому что ничего не сделали, а ты становишься таким же уродливым потому что просто смотришь.
– Интересный факт. – добавляет Дана и переворачивает полотно, протягивая мне. – Эден дал картине еще одно название.
Беру в руки холст и читаю одно короткое слова в самом нижнем углу на обратной стороне.
Мама.
– С днем рождения, Элиот. – тихо добавляет Дана.
Чувствую, как Эмма появляется рядом и целует меня в щеку. Все плывет перед глазами. Коротко киваю, сглатывая. Осторожно ставлю картину на пол рядом со столом, и не поднимая головы, выхожу на улицу.
Хватаю ртом влажный октябрьский воздух. Запрокидываю голову к небу и моргаю. Часто. В последний раз я чувствовал себя так дерьмого в своей день рождения много лет назад. Там, на школьной крыше.
Смотрю на мокрую улицу. Теплый свет фонарей отражается в лужах. Почти красиво. Почти. Сам город…я больше не могу здесь находиться. Эти люди, воздух – все вдруг становится неприятным, отталкивающим.
Я хочу уехать.
Я не хочу быть здесь.
– Невежливо уходить, не попрощавшись. – раздается голос Эммы рядом.
Она укутывается в теплую шаль и встает рядом со мной на пустой террасе.
– Не хочу портить вам ужин своим дерьмовым настроением. – улыбаюсь я.
– Это вообще-то твой ужин.
Эм достает сигарету и предлагает пачку мне.
– Ты же знаешь, что я не курю.
– Но это не значит, что не хочешь.
Отрицательно качаю головой и возвращаю взгляд к дороге. Огонек вспыхивает в темноте, а следом в нос ударяет запах табака.
– Как думаешь, почему ты больше не можешь снимать?
– Если бы знал, то уже решил бы эту проблему.
– Насколько я знаю, у творческих людей все связано с эмоциями. Может, дело в этом?
Отлично, теперь она клонит к моей эмоциональной импотенции. Просто блеск.
– Сколько тебя знаю, – выдыхает дым. – Ты каждый день проживал, как последний. Думаю, успех толкал тебя вперед. Ты усердно работал, чтобы стать тем, кем сейчас являешься. Но придя в эту точку, ты почему-то перестал снимать.
Я не перестал снимать. Просто больше не могу снимать за деньги. Не могу снимать коммерцию. Я понял это после съемки Адель. Понял, когда проявил все те снимки Уоллис.
– Считаешь, стоит сменить профессию? Найти новую цель?
– Нет. – стряхивает пепел. – Считаю, что все это время ты убегал, забывался и жил разовыми эмоциями. И они изжили себя. Пришло время по-настоящему двигаться дальше, но ты не знаешь как. Ты боишься.
Из горла вырывается непроизвольный смех. Она говорит как Уоллис.
Неужели я ошибся? Неужели она и Дана…неужели они знают, что я притворяюсь?
– С чего ты взяла, что я боюсь? – тихо спрашиваю и поворачиваюсь к подруге.
Эмма уверенно смотрит мне прямо в глаза и затягивается, тут же выпуская дым.
– Думаю, ты снова столкнулся с тем, от чего убегал все эти годы, а теперь боишься боли, которая за этим последует. – пожимает плечами. – И вот незадача, старые рельсы больше не работают. Ты застрял. Случайный трах, вечеринки, успех перестали оказывать прежний эффект. Потому что это чувство, – ее рука касается моей груди, и я напрягаюсь. – Сильнее всего, и от него не избавиться.
Мягко беру ее руку и опускаю, Эм снова затягивается сигаретой.
– О каком таком чувстве ты говоришь? – пытаюсь улыбнуться.
– Любовь, Элиот. Ты влюблен. И ты это знаешь. Просто пытаешься от этого избавиться. Потому что однажды эта самая любовь уже разбила тебе сердце.
Усмехаюсь, отрывая от нее взгляд, и смотрю куда-то перед собой.
– Хочешь, чтобы я сказала прямо? – продолжает она. – Ты влюблен в Эву, но оттолкнул ее прежде, чем она смогла бы это сделать. Потому что боишься испытать ту же самую боль, что и с Селин, когда она изменила тебе.
– С чего ты вообще взяла, что у меня есть чувства к Уоллис?
– Я видела снимки в твоей студии, которые ты так небрежно оставил на столе. – сбрасывает пепел и снова затягивается. – Ты соврал, когда сказал, что больше не можешь снимать. Ты можешь.
– Те снимки…
– Волшебные. Потому что там настоящий ты. – она подходит ко мне ближе и кладет свободную руку на мою щеку, заставляя посмотреть ей в глаза. – Сделай одолжение. Прекрати врать нам. А самое главное, себе.
– Между мной и Эвой все кончено. – тихо шепчу я, сжав кулаки.
Эм отстраняется, выгнув бровь.
– Правда? А ты сказал, что вы друзья.
Вздохнув, отворачиваюсь от нее обратно к дороге.
– Когда мы с Тристаном впервые поцеловались, я сбежала, испугалась. Не знаю, как, но я набрела на один цветочный магазин, где мне помогли две женщины. Одну из них я узнала на твоих снимках.
Что?
Снова смотрю на подругу, и она игриво улыбается мне.
– Ты мне об этом не рассказывала.
Пожимает плечами, выпуская струйку дыма в ночной воздух.
– Рассказываю теперь. Тогда эти две женщины напомнили мне о том, что все в нашей жизни результат нашего выбора. Даже когда дело касается любви. Особенно любви. – ее взгляд устремляется куда-то в прошлое. – Я боялась сделать этот выбор, потому что испугалась, что если ничего не получится, я потеряю не только парня, но и лучшего друга. Это был риск. – она бросает взгляд через плечо, где за стеклом у бара стоят наши друзья. – И он того стоил.
Ее глаза встречаются с моими, и улыбка на губах становится шире.
– Это я дала Эве твои контакты. Она искала фотографа.
Что?
– Забавно, да? – склоняет голову набок и тушит сигарету о металическую урну. – До чего же интересная жизнь. Если бы Тристан тогда не рискнул и не поцеловал бы меня, я бы не пришла в тот цветочный. Если бы не рискнула я, не была бы сейчас замужем и не вернулась бы в тот цветочный, чтобы отблагодарить тех женщин. Я не дала бы Эве твои контакты.
– Ага. А сейчас ты скажешь про судьбу.
Она усмехается.
– Называй, как хочешь, но в этом и есть вся магия. Ты никогда не знаешь, чем обернется риск. Не знаешь, какими будут последствия твоего выбора. И тем не менее ты можешь его сделать. Должен. Элиот, ты заслуживаешь шанса быть счастливым. – ее голос спускается почти до шепота. – Позволь себе чувствовать, исправь все, что натворил, и двигайся дальше. Не сдавайся только из-за страха, что все может стать еще хуже.
От этого мягкого наставничества в ее голосе я не выдерживаю. Притягиваю ее к себе и кладу подбородок на макушку.
– Можно кое-что спросить? – спрашиваю я.
– Конечно. – бормочет она мне в грудь.
Бросаю взгляд на Дану с Тристаном, которые что-то бурно обсуждают.
– Каково это знать, что твой муж спал с твоей лучшей подругой?
Эм резко вырывается из моих объятий и пихает меня кулачком в живот. Я смеюсь через эту ноющую боль, что вспыхивает во всем теле.
– Ты хоть когда-нибудь бываешь серьезным?
– Только в самых крайних случаях.
Она неодобрительно качает головой, едва подавляя улыбку, и наконец оставляет меня одного.
Эмма хороший друг. Лучший. И она права. Страх во мне сильнее ненависти к себе. На ум снова приходит Эва. То, как не смотря на все дерьмо в своей жизни, она продолжает тянуться к миру. Она продолжает пытаться. Каждый день. Она могла не соглашаться на игру со мной, но пошла на это. Могла не делать то, о чем я ее просил, но все равно делала. Потому что она не Икар. Она чертов феникс. Самый яркий из всех, что видел этот мир. Ее много раз пытались спалить до тла. Даже она сама пыталась это сделать. Но каждый гребанный раз она возрождалась снова. Еще прекрасней. Еще лучше.
Я буду в порядке.
– Знаю, детка. Знаю. – выдыхаю в ночь. – Проблема никогда не была в тебе. Только во мне.
Я тот, кто не в порядке.
Я тот, кто причиняет боль. Себе и всем, кто подлетает ко мне слишком близко. Я гребанная копия своего отца, и меня тошнит от этого.
Все в нашей жизни результат нашего выбора.
Моей отец не был хорошим человеком. Я не хороший человек. Но я могу хотя бы попытаться поступить правильно.
Ты мне, я тебе. Ты работаешь только по такому принципу?
Достаю телефон из кармана и набираю один номер. Всего пара гудков и мне отвечает знакомый удивленный голос:
– Элиот?
– Да, это я. – может, если исправить одну проблему, станет легче двигаться дальше. – Селин, скажи, чем я могу помочь Роше?