Эва сбрасывает туфли вместе с жакетом, едва переступив порог студии. Я стою, убрав руки в карманы брюк, и просто наблюдаю за ней. Вот она небрежно бросает жакет на диван. Вот снимает заколку с волос, убирает ее в сумочку и тоже отправляет на мой диван.
– У тебя есть что-нибудь поесть? – просто спрашивает, осматриваясь во сторонам, будто находится здесь впервые.
Теплый свет лампы, которую я включил, отбрасывает на ее кожу игривые тени. А это платье? Когда я его покупал, даже представить не мог, что оно будет смотреться на ней так. Понятия не имел, что не смогу отвести от нее глаз.
– Я проголодалась. – добавляет она, наконец взглянув на меня.
– Ты хоть понимаешь, насколько прекрасна? – слышу свой охрипший голос.
Ее губ касается легкая улыбка.
– Теперь понимаю. – тихо отвечает она. – Так что насчет еды?
Отрываю от нее взгляд, потому что вряд ли справлюсь с собой, если продолжу смотреть на нее. Вряд ли смогу остановиться, если снова коснусь.
Поэтому молча снимаю обувь вместе с пиджаком. Когда подхожу к ней, чтобы бросить его на спинку дивана, замечаю, что она задерживает дыхание. Снова. Она нервничает? Не знаю. Трудно сказать. Надеюсь, она понимает, что я ничего не сделаю, если она не захочет. Должна понимать. Это румянец на ее щеках?
Она возбуждена.
Все еще.
Господи боже.
Делаю шаг назад от нее.
Я не могу…Мы не можем. Я не могу просто заняться с ней сексом. Не могу. И в особенности, когда она столько выпила. Это плохая идея. Очень плохая.
Закатываю рукава рубашки до локтей.
Она кажется хотела есть? Еда это безопасно. Да.
Ничего не сказав ей, направляюсь на кухню. Слышу, как она следует за мной. Включаю свет и достаю китайскую еду из холодильника. Боковым зрением замечаю ее, то, как она осматривается по сторонам, и до меня доходит. Она впервые на моей кухне. Тянусь к тарелкам на столешнице и пытаюсь взглянуть на пространство ее глазами. Стены кухни кирпичные как и во всей студии. На одной из них целый набор фотографий в рамках. Именно к ним Эва подходит в первую очередь.
– Твои? – просто спрашивает она, разглядывая черно-белые кадры людей, по большей части, портреты.
– Да. – киваю, хоть она и не смотрит на меня. – Снимал года два назад, когда путешествовал.
– Где именно? – в ее голосе появляются эти самые увлеченные нотки, которые мне так нравятся. Она спрашивает не просто из праздного любопытство. Эве действительно интересно.
– Деревни в Африке. Конго. Индия. Непал. Тайланд. Китай.
– Я думала, у тебя был кризис. – выдыхает Эва, подходя ближе к фотографии пожилой женщины на фоне почти развалившейся хижины, рядом с этой женщиной стоит маленькая девочка и улыбается беззубой улыбкой. – Думала, поэтому ты не снимал для глянца.
Не знаю, почему, но я не успеваю остановить себя, когда говорю:
– Я не снимал для глянца, потому что это перестало быть интересным.
Сначала глянец, потом и обычная фотография. Со временем, мне по какой-то причине стало неинтересно все. И я понятия не имею, почему признался в этом Эве.
Она выпрямляется и поворачивается ко мне.
– Понимаю. – просто говорит она, отходя от фотографий. – Я тоже не могла писать, когда у меня была депрессия. То есть, когда ничего не чувствовала.
И вот снова. Она говорит о таких тяжелых вещах с такой легкостью. Словно не о себе, а о чем-то абстрактном.
– Но я не в депрессии. – возражаю, раскладывая лапшу по тарелкам.
Эва молча наблюдает за мной, и я чувствую щекой ее проницательный взгляд. Она молчит, но ее мысли такие громкие. Как ее молчание вообще может быть громче слов?
– Еда на вынос? – вдруг спрашивает она с легкостью.
На моих губах появляется слабая улыбка. Сменила тему. И уже не в первый раз. Не знаю, как, но Эва всегда чувствует какую-то невидимую черту и никогда не пересекает ее. Я рад этому. Рад, потому что понятия не имею, что могу сказать или сделать, если она все же переступит ее. Не хочу узнавать.
– Не было настроения для готовки. – пожимаю плечами и отправляю одну тарелку в микроволновку.
Обернувшись к ней лицом, присаживаюсь на край столешницы и складываю руки на груди. Она кажется уже не такой пьяной, как час назад. Неужели оргазм вытеснил часть алкоголя?
– Что? – склоняет голову набок, заметив мой взгляд.
– Золотой дождь? – играю бровям.
Ее щеки тут же вспыхивают.
– Ой, заткнись.
Мои плечи начинают дрожать от смеха.
– Вряд ли я смогу это расслышать.
– Даже не сомневаюсь в этом. Кстати, а ты не…
– Не смей заканчивать это предложение. – тут же обрываю ее мысль.
Она просто пожимает плечами, поджав губы.
– Ну, все может быть. Что ты имеешь против людей, которым нравится, когда на них писают?
– Против них, ничего. Но лично я предпочитаю, чтобы моя моча оставалась в унитазе.
– Но золотой дождь…
– И моча других людей. – заканчиваю я и достаю тарелку из микроволновки, тут же отправляя туда вторую.
Первую протягиваю Эве.
– Приятно слышать. – тихо смеется она и уходит в гостиную.
– Удивительно, что ты вообще слышала о золотом дожде. – кричу ей в спину.
– Заткнись. – тут же выпаливает она, даже не обернувшись.
Я начинаю смеяться в голос. Боже, ну что за женщина.
– Захвати мне апельсиновый сок. – добавляет она спустя мгновение.
– Я точно проиграл. – бормочу себе под нос. – Чертовски сильно проиграл.
– Что? – спрашивает Эва из гостиной, и я оборачиваюсь к столу, доставая стакан вместе с соком.
– Я влюбился в тебя по уши, Эва Уоллис.
Мне не разобрать, что он там бормочет, но я не могу перестать улыбаться. Уютно устроившись на полу перед кофейным столиком, я прислоняюсь спиной к дивану. Запах лапши в соусе с кусочками курицы и кунжутом приятно щекочет нос. Свет уличного фонаря заливает всю комнату теплым светом. На стеллаже прямо напротив, у стены, собрались камеры всевозможных возрастов, от самых новеньких до пленочных старичков. У Элиота нет телевизора, но есть стопка книг в углу. Не сказать, что все расставлено в определенном порядке, но и хаосом это место не назовешь. Такой своего рода упорядоченный хаос. Очень на него похоже.
Невольно вспоминаю, как впервые оказалась здесь. Как давно это было? Пару недель назад? Кажется, что прошла целая вечность. Раньше мои дни протекали достаточно быстро, один был сильно похож на другой, но теперь время ощущается как-то иначе. Оно не становится длиннее, нет, но его словно намного больше. Я не помню несколько лет своей жизни, но отчетливо вижу перед собой Элиота Бастьена с яичницей в руках. А потом вспоминаю еще кое-что.
Я всегда делаю только то, что хочу сам.
Вот, что он тогда мне сказал.
А сейчас он садится слева от меня у другого конца стола, ставит два стакана сока на столик и поднимает на меня взгляд.
Ты хочешь, чтобы я была здесь, Элиот. Иначе меня бы здесь не было, да?
Такая простая мысль, но от нее почему-то сердце становится больше. Оно словно не помещается в моей грудной клетке и готово вырваться наружу в любой момент.
Элиот Бастьен такой сложный, но такой простой. И я понимаю, что ничего не жду от него. Не сейчас.
– Ты же сказала, что голодна. – кивает на еду, и я выхожу из оцепенения.
– Так и есть. – беру лапшу и начинаю есть, поднося тарелку ко рту, чтобы не обляпаться.
Элиот довольный смотрит на меня и тоже приступает к еде.
– Почему фотография? – интересуюсь я, едва не застонав от сочной курочки.
Я чертовски проголодалась. С утра ничего не ела из-за нервов.
– А почему нет?
Цокаю языком, качая головой.
– Так не пойдет. Отныне отвечать вопросом на вопрос запрещено.
– Значит, теперь ты у нас устанавливаешь правила? – игриво улыбается.
– Ты можешь тоже установить еще одно правило.
– И какое оно будет по счету? Шестое?
– Пятое.
– Ну, хорошо. – он ставит тарелку на стол и отпивает сок. Мой взгляд зависает на его горле. Боже, кажется, я попала в собственную извращенную версию Ада. Смотреть, но руками не трогать.
А мне хочется трогать.
Потому что понравилось.
Понравилось, как его мышцы напрягались под моими пальцами. Понравилось, как у него сбивалось дыхание, когда я прикасалась к нему губами. Мне это чертовски понравилось.
Но я не уверена, что смогу вернуться к просто дружбе, если мы пересечем очередную грань. Элиот наверняка легко относится к сексу. Он уже говорил мне, что готов дать только это, не больше. Будет ли мне этого достаточно?
– Тебе запрещено пить без меня. – слышу его голос и поднимаю глаза.
– Отклоняю. Дерьмовое правило, оно ущемляет мои права.
– Ах, вот как?
– Да, я твои права не ущемляла.
– Ну, хорошо. – снова берет тарелку и пристально смотрит на мои открытые плечи, декольте и шею. Каждая клеточка воспламеняется от прикосновения его глаз. – Тогда тебе запрещено надевать это платье на свидания с другими парнями.
Я замираю, не зная смеяться или возразить.
Свидания? С другими парнями? Кажется, мне до этого еще очень далеко.
– Какое странное правило. – бормочу я.
Он пожимает плечами.
– Какое есть.
– Хорошо. – соглашаюсь, и он хмурится. – Что? Думал, я буду сопротивляться?
Он не отвечает, и мы продолжаем есть.
Я снова возвращаюсь к своему первому вопросу.
– Так что с фотографией? Почему ты начал снимать?
Элиот вздыхает и ставит тарелку на стол.
– Дана подарила мне книгу. Биографию Хэльмута Ньютона. Знаменитого фотографа. – начинает он, смотря куда-то перед собой. – Сказала, что ей понравилось одно фото внутри и что я обязательно должен его оценить. Нам тогда было пятнадцать. – делает глоток сока и продолжает. – Фото и правда мне понравилось, по большей части там были обнаженные женщины.
На моих губах появляется улыбка от картинки в голове. Элиот подросток листает книги с голыми женщинами.
Кажется, он замечает мою ухмылку, поэтому поясняет:
– Не такие, какими их видел Playboy или любой другой глянец. Они были сильными, дерзкими, смелыми, иногда даже красивыми. Иными словами, настоящими.
Улыбка на моих губах становится шире. Я впервые вижу этот огонек в его глазах. Этот огонек говорит мне о том, что он все еще любит фотографию. Все еще увлечен ей.
– И тогда я стащил камеру моей матери и начал снимать. Не голых женщин, разумеется. Просто людей. Всех подряд. Мне не был интересен их внутренний мир или то, как они устроены. Все, что я делал, это снимал их, такими, какие они есть. А в процессе понял, что забываю обо всем, когда держу в руках камеру. Словно грань с реальностью стирается, остается только связь между тобой и моделью. Понимаешь?
– Да. – я понимаю, потому что со мной происходит то же самое, когда в руках оказывается кисть или карандаш.
Искусство помогло мне пережить самые трудные времена. Думаю, то же самое случилось и с ним.
– Четыре года назад умерла моя бабушка. – тихо признаюсь я, откинувшись на спинку дивана. – Ее звали Роза, она была тетей моего отца и в какой-то степени стала матерью Амелии.
Поднимаю взгляд к окну и смотрю на этот теплый свет посреди ночного неба, а мысленно уношусь в прошлое.
– Она жила здесь, в Париже. Работала в театре большую часть своей жизни. В университетские годы я много времени проводила с ней и тетей. Пережила их, благодаря им. – поворачиваюсь к Элиоту, который кажется, даже двигаться перестал. – Именно Роза познакомила меня с Авророй.
На моих губах появляется улыбка.
Эта девчонка заноза в моей заднице, но хватка у нее что надо, она тебе понравится.
И она не ошиблась. Рори сразу мне понравилась. Ей было плевать на мои странности. Было плевать, что я по большей части молчала. Всю тишину она заполняла сама. Рассказывала мне об искусстве, о том, как получила гранд в университете, о том, как она уже устала мыть полы в туалете театра, но не собирается останавливаться и однажды будет владеть галереей.
Роза знала, что мне нужен был кто-то с большими мечтами и горящими глазами. Знала, что мне нужен был рядом кто-то бесстрашный.
– Я плохо помню время после похорон, но хорошо запомнила один день. Я не могла встать с постели. Не видела в этом смысла. Только позже узнала, что это была депрессия. Но в тот момент решила, что так ощущается скорбь. Меня нашла Рори. Оказывается, мы должны были встретиться, но я забыла.
Запрокидываю голову к потолку, вспоминая те мгновения.
– Она стащила меня с кровати и усадила перед мольбертом, которого у меня раньше не было.
Рори знала, что я иногда рисую в своем блокноте, и всегда считала меня талантливой.
– Она дала мне в руки кисть и попросила отдать все холсту. Попросила вывернуть душу наизнанку и выпустить все, что внутри, наружу. В тот день мне исполнилось двадцать два.
А тот портрет моих родителей прославил меня как художника.
В моих словах нет боли, нет горечи. Это просто слова. Просто кусочек моего прошлого, который я уже давно приняла как часть себя.
Наверное поэтому вместо слез я улыбаюсь.
Элиот берет свой стакан, я беру свой, и мы чокаемся.
– За искусство. – говорю я.
– За тебя. Потому что ты невероятна.
– Нет, я просто обычный человек, который смог, в этом нет ничего невероятного. – отпиваю сока. – А вот тот, кто приготовил это божественное блюдо заслуживает высочайшую похвалу.
Подношу ко рту вилку с лапшой, но она, мать твою, каким-то образом соскальзывает и падает мне на колени. Жирное пятно растекается по синей ткани платья. Я замираю, раскрыв рот, и поднимаю взгляд на Элиота. Он смотрит на меня секунду, а потом заливается смехом. Громким, теплым, настоящим. Не долго думая, я зачерпываю еще вилку и швыряю ему на брюки. Он застывает. Затем медленно ставит тарелку на стол, я делаю тоже самое.
– Это были мои любимые брюки. – тихо произносит он, почти угрожающие.
Сжимаю губы, чтобы подавить смех, и он тут же бросается ко мне. Я взвизгиваю и начинаю ползти вдоль дивана.
– Ты заплатишь за это, Эва Люсинда Уоллис. – угрожает он со смехом в голосе.
Едва я успеваю подняться на ноги, как он тут же хватает меня, и мы оба снова оказываемся на полу. Элиот придавливает меня своим телом и начинает щекотать. Пытаюсь увернуться, давясь от смеха.
– Нет, хватит, остановись. – молю я, извиваясь под ним.
Он хватает меня за руки и прижимает их к полу по обе стороны от моей головой.
– Проси прощения. – требует он.
Упрямо сжимаю губы, пытаясь подавить улыбку. Тогда Элиот утыкается носом мне в шею и снова возобновляет свою пытку.
– Проси прощения. – повторяет он.
Я брыкаюсь, но все тщетно. Смех сдавливает грудную клетку, и я начинаю задыхаться.
– Прости, прости. – наконец сдаюсь я.
Он тут же останавливается и поднимает голову. Наши тяжелые дыхания переплетаются. Зеленые глаза проникают в мои. Веселье разом растворяется в воздухе, сменяясь электрическим напряжением. Наши улыбки сползают с лиц, но мы продолжаем смотреть друг на друга. Проникать все глубже и глубже. Под кожу, в кровь, в легкие.
Я вдруг осознаю, что он лежит между моих ног, чувствую вес его тела на себе. Чувствую его запах повсюду. Чувствую его возбуждение. Я чувствую его всего, и тут он отпускает мои руки, намереваясь отстраниться.
Не в этот раз.
Не в этот раз, Элиот Бастьен.
Обхватываю его руками за шею, заставляя замереть на месте.
– Эва, нет. – хрипит он, поглощая глазами мой рот, дыша так тяжело, словно для нас двоих слишком мало кислорода.
– Ты как-то сказал, что правил нет. – шепчу возле его губ.
Тогда, когда поцеловал меня у машины и предложил сыграть в еще одну игру.
Кто первым влюбится, проиграл.
Он напрягается всем телом.
– Еще я сказал, что могу подарить тебе только оргазмы.
Киваю.
– А я кажется, бросила, что танго танцуют двое. – слегка провожу губами по его приоткрытым, и слышу этот низкий стон. Болезненный, словно Элиот сдерживается изо всех сил, и ему это трудно дается. – Сказала, что я не одна, кто может захотеть большего.
Его челюсти сжимаются, а взгляд скользит по моему лицу.
– Неужели ты боишься? – выдыхаю ему в губы и перехватываю его взгляд.
Неужели ты тоже боишься?
Я вот боюсь. До чертиков. Но я все равно здесь. Все равно хочу этого. Все равно хочу дойти до самого конца.
– Ты пожалеешь. – тихо произносит он.
– Чего ты боишься?
Он игнорирует мой вопрос и говорит:
– Если переступим эту черту, обратной дороги не будет.
Знаю. Понимаю, что стоит за этими словами.
Я не смогу дать тебе больше, чем это.
Вот, что говорят его глаза.
– Не разочаровывай меня, Элиот. – улыбаюсь я, хотя мне хочется кричать.
Хочется встряхнуть его. Хочется оттолкнуть его. А потом снова прижать к себе. Я схожу с ума. Но принимаю его правила. Принимаю эту игру. Потому что не могу уйти. Не могу. Не сейчас.
– Не загоняй себя в рамки. – снова касаюсь его губ своими.
Он улыбается. Он помнит свои же слова.
– Друзья не занимаются сексом. – игриво подтачивает он, скользя губами по моей скуле.
Это уже мои слова.
– Еще как занимаются. – шепчу я и притягиваю его к себе для поцелуя.
Сначала он нежный. Медленный. Сладкий. Но потом язык Элиота переплетается с моим, и тело покрывается тысячей мурашек. Точно крошечные фейерверки, они взрываются на моей коже разрядами. Одной рукой он касается моего бедра и медленно поднимает платье. Мои ладони спускаются к его рубашке, расстегивая пуговицу за пуговицей, пока я наконец не чувствую его горячую кожу своей.
Элиот прерывает поцелуй и вдруг отстраняется от меня, перенося вес на одну руку. Он заглядывает мне в глаза, словно ища разрешения, подтверждения чему-то. Словно он не верит, что я вообще здесь.
Затем он снова подается вперед, но не целует в губы. Нет. Он скользит языком по моей шее и делает глубокий вдох.
– Твой аромат сводит меня с ума. – бормочет мне в кожу, опаляя ее своим горячим дыханием.
Я начинаю извиваться под ним, дергая бедрами вверх.
Это вызывает улыбку на его губах. Я чувствую ее. На своем плече, на своей ключице и…
Шрамы.
Элиот целует каждый мой шрам на плече и руке.
– Давно хотел это сделать. – говорит он и резко смещается в сторону, теперь упираясь двумя руками по обе стороны от меня. – Хотел попробовать каждый сантиметр твоей кожи на вкус.
Господи. Мое сердце не выдержит. Оно просто остановится. Вот прямо сейчас.
Элиот целует мое декольте, а следом втягивает в рот сосок через ткань платья. Из моего горла вырывается стон, и я запрокидываю голову.
– Ты сладкая, Эва. – шепчет он, покрывая поцелуями каждый сантиметр моего тела, до которого только способен дотянуться.
Грудь, ребра, живот. Даже через платье, я чувствую его жар. Зарываюсь руками в его волосы, а он наблюдает за моей реакцией. Ловит каждый вдох, каждый стон. Медленно спускает бретельку с моего плеча и оголяет грудь. Ту, что частично покрывают шрамы.
– Ты такая красивая. – шепчет он и проводит языком по соску, затем втягивает его в рот.
Я задыхаюсь.
– Красивая в одежде. – целует грудь и шрамы, спускаясь ниже. – Красивая без.
Встав на колени, между моих согнутых ног, он медленно задирает мне платье, скользя руками по моим бедрам. Взгляд не отрывается от моего тела. Он жадно поглощает каждую линию, каждый изгиб.
– Красивая, когда злишься. – выдыхает Элиот, оголяя мой живот и снова склоняясь надо мной. – Красивая, когда смущаешься.
Его губы с трепетом касаются кожи внизу живота. Я вздрагиваю, извиваясь, но он крепко удерживает меня руками за бедра.
– Красивая, когда убегаешь от меня. – сдвигает пальцами трусики и проводит языком между ног.
Из горла вырывается стон, и моя спина выгибается.
– Такая красивая, что иногда мне больно смотреть.
Я пытаюсь уловить смысл слов. Отчаянно пытаюсь. Но все мысли вылетают из головы. Разлетаются в клочья, потому что его руки, его рот, его язык повсюду. Его так много, что мне кажется я могу умереть. Могу разорваться на месте от всех этих чувств и ощущений. Эмоции душат. Настолько что из глаз вырываются слезы.
Одной рукой Элиот крепко удерживает меня, а второй скользит выше, сжимает мою грудь. И я хвастаюсь за нее. Это похоже на пытку. На пытку и на освобождение. Словно до этого момента меня вовсе не существовало. Словно я родилась заново.
Я просто не знала, что могу так чувствовать. Не знала, что мое тело способно на это. Не знала, что душа оживает лишь тогда, когда ее касается любовь. Я не знала ничего из этого. И все это наваливается на меня разом.
– Элиот. – вырывается из меня крик.
Кожа горит, полыхает. Оргазм сотрясает всю меня до самого основания. Я будто бы падаю снова и снова. Падаю и не хочу, чтобы кто-то останавливал это падение. В ушах бешено колотится пульс, и сквозь него я слышу свое имя.
– Эва.
Он произносит его нежно. Произносит его так, будто…будто проиграл.
Чувствую слезы на висках, хватаю ртом воздух.
– Ты в порядке? Сможешь подняться?
Вряд ли. Я не могу даже пошевелиться. Не могу. Все тело пульсирует, дрожит.
Элиот целует внутреннюю сторону моих бедер, сдвигает трусики на место и опускает платье. Но поцелуи не прекращаются. Он покрывает ими мои руки, ребра, грудь, ключицы, шею, скулы. И я распахиваю глаза. Он смотрит на меня и проводит своими губами по моим. Втягивает в рот верхнюю губу, затем нижнюю.
Я проиграла, Элиот. Я влюблена в тебя. И с каждым разом влюбляюсь сильнее. Я начинаю погружаться в тебя. Растворяться в тебе. И не знаю, как остановиться. Не знаю, как…Не знаю, как не любить тебя. Кажется, я люблю тебя. Люблю настолько, что это причиняет боль. Потому что я все еще учусь любить себя.
Он больше ничего не говорит. Просто поднимается на ноги и подхватывает меня на руки.
– Что ты делаешь? – слышу свой тихий тихий шепот.
– Мы закончили на сегодня.
Он несет меня куда-то, и я обмякаю в его объятиях. Веки тяжелеют. Кажется, он толкает одну дверь, потом еще одну, и мы погружаемся в кромешную тьму. Только тогда он ставит меня на ноги.
– Можешь стоять сама? – спрашивает с заботой в голосе, удерживая меня за талию двумя руками.
– Да. – киваю я в темноту.
Элиот медленно отпускает меня, и я удивляюсь тому, что мне удается не завалиться назад. Все кружится. Хоть я ничего и не вижу дальше собственного носа.
Он отходит куда-то, и вдруг загорается свет, лампа в углу.
– Стой здесь, я принесу тебе что-нибудь переодеться.
Киваю, и он скрывается в соседней комнате.
Я снова здесь. В его спальне. Бросаю взгляд на доску, которая все еще пуста. Однако на веревках развешаны какие-то фотографии. Мне плохо видно, что там, но я не могу подойти ближе. Кажется, будто стоит пошевелиться, и я просто упаду.
Спустя пару мгновений Элиот снова появляется передо мной и протягивает белую футболку.
Я хмурюсь.
– Не думаю, что у меня получится переодеться. – бормочу, пятясь назад.
Мир раскачивается, но Элиот успевает подхватить меня.
– Я помогу тебе. – говорит он с улыбкой на этих красивых губах. – Подними руки.
– Нет.
– Детка, я уже видел все твои самые интересные места.
Я колеблюсь, но он не настаивает. Просто отходит к двери, закрывает ее и выключает лампу. Комната погружается в темноту. Такую, что на мгновение становится страшно. Словно вокруг ничего и никого. Словно так будет всегда.
Элиот вдруг касается моей руки, и я рефлекторно цепляюсь за него.
– Сейчас я сниму с тебя платье, хорошо?
Киваю.
– Эва?
– Окей.
Кажется, он бросает футболку на кровать и снова выпрямляется. Кончики его пальцев медленно скользят вдоль моих рук, добираясь к бретелькам. Он стягивает их с моих плеч, расстегивает небольшую молнию сбоку, и платье падает к моим ногам.
– Подними руки вверх. – просит он, и я подчиняюсь.
Одной рукой он касается моей талии. Я вздрагиваю, и он ведет ею выше, пока не находит мои руки. Затем помогает надеть футболку. Опускаю руки, и он отводит меня к кровати, укладывает в постель. Забираюсь под одеяло и утыкаюсь лицом в подушку, вдыхая такой знакомый аромат. Глаза закрываются сами по себе…
Спустя какое-то время я чувствую, как кровать рядом прогибается. Чувствую чью-то сильную руку вокруг своей талии. Чувствую тепло своей спиной. Чувствую, как кто-то зарывается лицом в мои волосы и делает глубокий вдох. Потом слышу шепот. Тихий тихий шепот.
– Не уходи. – говорит голос. – Не уходи, потому что я не стану тебя останавливать…
На следующее утро я снова просыпаюсь первой. Просыпаюсь очень рано. Не знаю, почему, но снова заснуть не получается. Поэтому я просто лежу. Много часов. Лежу, не шевелясь. Наблюдая за ним. За его ровным дыханием. Разглядываю каждую черточку, каждую линию.
Не уходи. Не уходи, потому что я не стану тебя останавливать.
Чувствую, как с ресниц соскальзывает слеза и растворяется на подушке.
Я знаю, на что это будет похоже, если я останусь. Я уже видела это. Видела, как моя мать год за годом сильнее растворялась в моем отце. Видела, как она каждый раз ставила его нужды выше своих. Видела, как она в какой-то момент перестала быть собой и стала целиком и полностью женой Ричарда Уоллиса. Да, знаю, Элиот совсем не похож на моего отца, но я очень боюсь стать своей матерью. Боюсь, потому что знаю, с каждым разом мне все труднее будет уйти.
Я дала себе обещание, что не стану его спасать. Потому что к сожалению, спасатели зачастую оказываются именно теми, кто тонет.
Тянусь рукой к его щеке. Вокруг все еще темно, но не так, как вчера. Полоска утреннего света проникает через щель под дверью. Да и я уже так долго вглядываюсь во тьму, что без труда могу разглядеть черты его лица.
– Прости, Элиот. – шепчу я. – Тебе придется открыться мне, иначе я не смогу остаться.
Кто хочет уйти, все равно уйдет.
– Тебе придется научиться бороться за то, что для тебя важно. Иначе ты рискуешь навсегда остаться в темноте.
Вчера я сделала свой шаг, теперь его черед.
Именно поэтому я выбираюсь из его объятий, из его постели.
Переодеваюсь в грязное платье и оставляю футболку на кровати.
Я готова возвращаться к тебе еще много раз, Элиот. Но ты должен показать мне, что оно того стоит. Пожалуйста.
Смахнув слезы, я выхожу из его спальни, натягиваю свой жакет, надеваю туфли, беру сумку и покидаю его студию. Меня встречает прохладная полупустая улица Парижа. Решаю не вызывать такси и сворачиваю налево в сторону своего дома. Сонные люди то тут, то там спешат по своим делам. И никому нет дела до девушки в вечернем платье. Никому нет дела до ее слез.
Элиот был прав.
Всем плевать.
Он был прав.
Назад дороги нет. Я не хочу быть друзьями. Не смогу.
Я хочу большего.