Я крепко сжимаю ее ладонь, когда мы пересекаем улицу. Пытаюсь отвлечься, сохранить безразличие, привычное мне веселье. Но.
Но.
Но.
Но не могу отделаться от мысли, что Эве не понравилось, когда я назвал ее своей. В смысле, какого хрена? Неужели ей это так не по душе?
Стряхиваю с себя эту мысль, как нечто незначительное. Она никогда не говорила, что хочет быть моей. Только сказала, что необязательно именно она из нас двоих влюбится.
Танго танцуют двое.
Так она сказала.
А я…
Кто влюбится первым, проиграл.
Чувствую, как Эва крепче сжимает мою ладонь, пытаясь остановиться. Потому что впереди она видит то же, что и я. У фонтана в парке полно народу. Маленькая смуглая девушка исполняет Je veuz – Zaz, а вокруг столпилось много народу. Кто-то пританцовывает, кто-то просто стоит в стороне и снимает на телефон, как четверо парней играют вживую на инструментах позади девушки.
Оборачиваюсь и заглядываю в синие глаза Эвы, наполненные ужасом. Понимаю, одно дело прогуляться по улице, но совсем другое живая толпа.
– Потанцуем? – спрашиваю Эву, игриво склонив голову.
Ее большие глаза становятся еще больше, и она пытается вырвать руку из моей хватки. Тщетно.
– Ни за что. – отрезает она.
Я пожимаю плечами.
Так я и думал, но попытаться стоило.
Рядом с нами поднимается шквал аплодисментов. Оборачиваюсь и замечаю, что он направлен старушке, которая выходит прямо в центр импровизированной сцены и начинает оттанцовывать, подпевая девушке на французском. Я отпускаю Эву и без колебаний присоединяюсь к ней, перекинув ремешок камеры через шею. Розовое платье развивается у моих ног, и я чувствую себя совершенным идиотом. Но есть такие моменты, которые просто стоят этого. Такие, как сейчас.
Эта пожилая леди без колебаний вкладывает свою руку в мою, и я начинаю ее кружить. Ее карие глаза светятся жизнью и весельем. Несмотря на явно преклонный возраст, она движется в такт, нисколько не смущаясь из-за моего внешнего вида. Нас одаривают веселым свистом и очередным шквалом аплодисментов.
Знаю, почему многие лишь притопывают ногой, слегка покачиваясь. Понимаю, почему они не торопятся танцевать так, словно завтра не наступит. Потому что по какой-то необъяснимой причине, они убеждены, что завтра все же наступит, а значит нет смысла перебарывать стыд и смущения сейчас. Ведь впереди еще много других возможностей, когда можно будет потанцевать вот так, в парке с незнакомцами. Эта пожилая леди, что смешно подергивает плечами, явно не согласна с ними. Как и не согласен я.
Бросаю взгляд в сторону Эвы. На ее губах играет широкая улыбка. Не знаю, понимает ли она, что сейчас стоит в толпе. Очевидно, мы с этой дамой привлекли еще больше народу своими танцами, потому что Эву обступают люди со всех сторон. Однако она не двигается с места, даже не обращает на них внимания, потому что смотрит только на меня. Поглощает происходящее своими большими ясными глазами.
Мне нравится улыбка Эвы Уоллис.
Она стоит того, чтобы вырядиться в женское платье и плясать как в последний раз.
Маленькая девочка, с такими же как у Эвы, черными волосами вдруг берет ее за руку и тянет к нам. Уоллис колеблется, а я замираю на мгновение, затаив дыхание. Это должен быть порыв. Порыв, как перед прыжком с тарзанки, когда ты боишься до усрачки, но все равно шагаешь в пропасть, потому что, а почему бы и нет? Из таких крошечных порывов и состоят самые крутые моменты в жизни, и я жду. Жду с нетерпением того, когда Эва Уоллис подастся этому порыву. Жду, потому что это будет означать, что все получается. Жду, потому что она готова.
Сглотнув, она судорожно втягивает ртом воздух и шагает вперед. Вслед за этой маленькой девочкой, что так на нее похожа, точно ее детская копия. Они кружатся вместе, и девочка заливается смехом, запрокинув голову назад.
Я понимаю, что улыбаюсь.
Уоллис смеется, и тогда я снова это чувствую. Теплую волну вдоль позвоночника, крошечный разряд под кожей. Поднимаю камеру и смотрю в объектив. Делаю пару шагов назад и ловлю Эву. Щелчок. Спуск затвора. Перезаряжаю камеру. Ее улыбка. Щелчок. Их с девочкой переплетенные руки. Щелчок. Моя футболка на ней. Щелчок. Музыка исчезает. Звуки растворяются на фоне учащенного биения моего сердца. Закатный свет касается ее шеи. Щелчок. Инстинктивно делаю еще пару шагов назад. Люди вокруг размыты, и только она в фокусе. Щелчок. Ее щеки краснеют. Пряди липнут к шее, глаза ищут что-то вокруг. Музыка заканчивается, и она останавливается, тяжело дыша, продолжая что-то искать. Затем, кажется, находит. Синие глаза смотрят прямо в объектив, и на губах растягивается широкая теплая улыбка. Щелчок. Опускаю камеру и улыбаюсь ей в ответ.
Эва спешит ко мне, и как только подходит, я спрашиваю:
– Голодна?
– Немного. – признается она, все еще продолжая улыбаться.
– Пошли. – киваю на противоположную улицу.
Мы пересекаем сквер и снова ступаем на менее оживленную улицу. Эва все еще тяжело дышит, но выглядит счастливой. И даже…немного потрясенной.
– Ты танцевала. – как бы невзначай подмечаю.
– Я танцевала. – шепотом отзывается она, таращась куда-то в пространство. – Я танцевала.
Ее голос становится громче, увереннее, словно она и сама начинает верить в свои слова.
– Танцевала. – смеется. – Я танцевала на улице.
– И ты все еще жива. – игриво подталкиваю ее локтем в бок.
– Я все еще жива. – кивает. – Я танцевала и все еще жива. Поверить не могу.
Из меня вырывается смех. Мы замираем посреди улицы, и она подхватывает, начиная хихикать вместе со мной. Наши взгляды пересекаются, и в моей голове вдруг проносится странная мысль – Париж ей к лицу. Если город вообще может кому-то подходить. Но ей подходит не та ночная ее часть, а дневная, солнечная, где много музыки и искусства. Где люди пьют кофе на верандах, а дети смеются в парках. Где уличные художники задумчиво пишут, а на барахолках продают вещи из другой эпохи. Да, ей определенно подходит такой Париж.
Вслед за этой мыслью проносится другая, и мой смех стихает.
Почему мы не встретились раньше? Почему я не заметил ее раньше? Почему сейчас? Почему она, черт возьми, не отличалась от всех остальных для меня тогда, много лет назад?
Почему сейчас?
– Почему ты так на меня смотришь? – спрашивает, склонив голову набок.
Я тут же отвожу взгляд.
– Как?
– Ммм, – она задумывается, поджав губы, и я мельком смотрю на нее. – Как будто удивлен?
Господи, ну что за женщина? Ходячий детектор лжи. Нет. Эмоциональный рентген. Опасная. Опасная женщина.
Я фыркаю, закатив глаза.
– Это потому что я удивлен. – она хмурится. – Что у тебя не было там панической атаки.
– Эй. – тут же шлепает меня по бицепсу. – Это не смешно.
– Тогда почему ты улыбаешься? – ухмыляюсь, и она прикусывает нижнюю губу, подавляя улыбку.
Киваю в сторону веранды «Таинственного сада».
– Сюда.
Беру Эву за руку и веду к единственному пустому столику, моему столику. Ну ладно, это наш столик. Мой, Даны и Эммы. Теперь уже наверное и Тристана, но тот чаще предпочитает оставаться на кухне.
Мы садимся, официантка тут же приносит меню и бросает косой взгляд в мою сторону. Спасибо ей за то, что остается профессионалом и не выказывает ни единой эмоции, а то не уверен, что Эва способна выдержать еще больше внимания. Она и без того снова сжимается. Видимо, походы в рестораны для нее тоже не частое явление.
Официантка уходит, и Эва тут же утыкается в меню. Я откидываюсь на спинку стула, отложив камеру в сторону, и наблюдаю за ней. Ее брови сходятся на переносице, и я понимаю, почему. Все основные блюда имеют странные названия. «После бурной ночи», «Если вас бросили», «В честь хорошего дня» и так далее. Одна из гениальных идей Даны. Этот ресторан первый клиент в ее, теперь уже успешной компании.
– Это место моих друзей. – сообщаю я, и Эва отрывает взгляд от страниц. – Дана разработала концепцию, когда еще работала официанткой. Тристан разглядел в ней талант и дал работу покруче. Теперь у нее свое агентство по продвижению в социальных сетях.
Уголки губ Эвы дергаются вверх, и я невольно смотрю на ее рот. Снова. Какой же я придурок
Опускаю глаза на меню.
– Здесь началась их история. – продолжаю, разглядывая буквы. – Даны, Тристана, Рафаэля и Эммы. В какой-то степени, это место их всех объединило.
– Я бы послушала эту историю. – говорит Уоллис, и я слышу улыбку в ее голосе. – Должно быть, она очень интересная.
– Обычная. – пожимаю плечами, все еще не смотря на нее. – Немного драмы, немного неправильных решений, щепотка секса и пара близнецов.
Она смеется. Так искренне и тепло, что я невольно поднимаю голову. Снова.
Это сложно. Не смотреть.
– А какое место занимаешь в этой истории ты? – вдруг спрашивает она, мило склонив голову набок.
Я задумываюсь. Не то чтобы я часто в принципе думал о своей роли в жизни других людей, но как правило, все сводится к одному.
– Наверное, я тот, кто смешил их, когда им хотелось плакать.
Улыбка Эвы отчего-то потухает, и она тут же старательно прячет взгляд, уставившись в меню. Хочется спросить, в чем дело, но спустя мгновение я понимаю, что лучше не спрашивать. Не уверен, что готов услышать то, что она скажет.
– Готовы сделать заказ? – из ниоткуда появляется официантка, отвлекая меня от моих мыслей. Она явно новенькая, потому что мне приходится прочесть имя на бейдже, чтобы ответить.
– Да, Лили, мы готовы.
Девушка кивает и тут же добавляет.
– Есть ли у вас аллергия на что-нибудь?
– Только если на людей. – бормочет Эва, но в ту же секунду осознав, что произнесла это вслух, краснеет до самых кончиков ушей.
Я не сдерживаю смех.
– Не думаю, что у них в меню есть люди, детка. – сквозь смех отвечаю, и Эва бросает на меня резкий хмурый взгляд.
– Я…
– Знаю. Ты милая, когда говоришь все, что думаешь.
Она приоткрывает рот, но скорее от удивления, нежели для того, чтобы что-то сказать. Сглотнув, делает глубокий вдох и бросает тихое:
– Выбери ты.
– Нам две жаркие ночи. – выпаливаю, не сводя глаз с Уоллис.
Ее брови тут же взлетают вверх, что снова вызывает у меня смех. Официантка коротко кивает и забрав одно меню, убегает к другому столику.
– А что…в них?.. – спрашивает Уоллис, спотыкаясь на каждом слове.
– Что включает в себя жаркая ночь? – понижаю голос, прекрасно осознавая двусмысленность своих слов. Она замирает, хлопая своими длинными ресницами, и медленно кивает.
Подаюсь вперед.
– Правда хочешь знать, Уоллис?
Еще один кивок, и я понимаю, что она задержала дыхание.
Ухмыльнувшись, снова откидываюсь на спинку стула, и пожимаю плечами.
– Понятия не имею. Все блюда оригинальные, и каждую неделю обновляются.
Она хмурится, явно ожидая совсем другого ответа. Думала, я флиртовал. А я черт возьми, флиртовал. Нельзя мне этого делать. Нельзя.
– Дыши, Эва. – расслабленно добавляю. – Не забывай дышать.
Она моргает, тряхнув головой, и делает глубокий вдох.
– Черт. – тут же выпаливаю, нахмурившись. – Я не взял с собой деньги.
Уоллис приоткрывает рот, но я тут же отмахиваюсь.
– Но ничего, заплачу натурой, как обычно. – совершенно по-женски поправляю лиф платья. – Сегодня шефом должен быть тот красавчик с зелеными глазами.
Теперь с лица Эвы слетают все краски. За соседними столиками оборачиваются, потому что я сказал это достаточно громко. Уоллис чувствует эти взгляды, поэтому и смотрит на меня так ошарашено. Мне не удается сдержать улыбки. Черт. До чего же она милая. И как же сильно мне нравится вводить ее в это смущенное, удивленное состояние. Слишком сильно.
– Шучу. – тихо произношу, подмигнув. – Они просто запишут на мой счет.
Она вдруг выдыхает с облегчением, а потом спохватившись, закатывает глаза.
– Не смешно.
– Еще как смешно, просто ты пока не уловила шутки.
Снова закатывает глаза, а потом вдруг подается вперед, сложив руки перед собой на столе. Ее полные губы приоткрываются. Она будто хочет что-то спросить, но вдруг передумывает.
– Давай. – подначиваю я, потому что это явно должно быть что-то интересное. – Спрашивай.
Она закусывает губу, размышляя.
– Ты когда-нибудь…
– Я когда-нибудь…
Прочищает горло, набирая полные легкие кислорода.
– У тебя был…
Я хмурюсь, хотя уже примерно понимаю, что она пытается спросить.
– Что?
– Ты…С другим мужчиной?..
– Я с другим мужчиной что?
Уоллис бросает на меня этот свой раздраженный взгляд, потому что теперь мы оба понимаем, что я снова пытаюсь заставить ее сказать то, что она стесняется озвучить вслух.
– Ты спал с другим мужчиной? – тараторит она.
– Да.
Ее губы округляются.
Мне снова хочется поцеловать ее.
Хреновая мысль. Ужасная.
– Ты бисексуал?
Вот теперь я хмурюсь по-настоящему и качаю головой.
– Не вешай ярлыки. Это глупо и только больше все усложняет. Терпеть не могу, когда люди пытаются загнать меня в рамки определенных норм.
– Но рамки нужны.
– Для чего?
Она не отвечает.
– Чтобы оставаться нормальным?– предполагаю я. – В людях нет ничего нормального, Эва. У меня был секс с мужчинами, с женщинами, был групповой секс. Я гедонист до мозга костей. Вешая ярлыки и загоняя себя в рамки, ты только связываешь себя по рукам и ногам.
– Значит, ты просто берешь от жизни все и не оглядываешься назад?
– Именно так.
Ее голубые глаза пронзают меня насквозь, заставляя замереть.
– И что это тебе дало? – тихо спрашивает она.
– В каком смысле?
– Ты счастлив? – два слова, но они выбивают весь кислород из моих слов, точно удар под дых. – Вся эта жизнь одним днем. Она делает тебя счастливым?
Нет.
– Да. – отвечаю без колебаний.
Она слабо мне улыбается. И мне не нравится эта улыбка. Она снисходительная, печальная. Такая, какие дают, когда знают, что ты солгал, но решают не уличать тебя во лжи.
– Тогда почему больше не можешь снимать?
Теперь молчу я. Она снова это делает. Копает слишком глубоко.
– Почему затеял всю эту игру в жениха и невесту?
Она должна остановится.
Прямо сейчас.
– Ты не отпустил прошлое. Не двигаешься дальше. Поначалу, случайные связи насыщали твою жизнь.
– Эва… – пытаюсь остановить ее.
– Фотография заряжала, делала тебя успешным. Но потом батарейки сели. Ты сдулся. А прошлое продолжало тянуться, висеть грузом позади тебя. Секса было больше, наверняка и алкоголя тоже, да и чего-то потяжелее. Но и это не помогало. Перестало действовать. Потому что краски продолжали тускнеть…
– Замолчи! – вырывается из меня резкий крик, и она вздрагивает.
Дерьмо.
Нам приносят еду и напитки, но мы просто продолжаем смотреть друг на друга. Мои кулаки сжимаются под столом.
– Говоришь, рамок нет. – жестким голосом произносит она. – Уверен, что это так?
Хочу, чтобы она ушла.
– Ну, я хотя бы не социофоб. – бросаю я, и как только эти слова зависают в воздухе, я понимаю, насколько они мудацкие.
Эва без малейших колебаний встает и уходит. А я не останавливаю. Пусть уходит. Так будет лучше. Она права, моя жизнь – полное дерьмо. Ей будет лучше держаться от меня подальше. Чем раньше она это поймет, тем лучше.
Я не нуждаюсь в спасении. Не нуждаюсь в понимании. В конце концов, все люди рано или поздно уходят из моей жизни.
Мудак. Чертов мудак.
Как он может бросать мне в лицо мой диагноз?
Выхожу на улицу, но тут же останавливаюсь, оборачиваясь.
Элиот сидит так же неподвижно. Его голая мускулистая спина напряжена, плечи опущены так, словно на них невидимая тяжесть.
Я должна уйти, следует бросить его, разорвать нашу сделку к чертям. Такие, как он, не борются, не решают проблемы, они бегут от них. Они ломают, потому что так проще. Отталкивают, потому что это не так болезненно, как если отталкивают тебя. Я должна уйти, но не могу.
Не могу, потому что такие, как я, не сдаются. Больше нет. И особенно не после того, что Элиот уже для меня сделал. Я не собираюсь его спасать. Не буду. Не смогу. Не стану. Но я могу показать, что делать шаг совсем не страшно. Не страшно оставаться, когда ты действительно этого хочешь. А я хочу. Несмотря на все, что он сказал и как. Я хочу съесть этот гребанный ужин вместе с Элиотом Бастьеном.
Именно поэтому разворачиваюсь и возвращаюсь к нему.
Возможно, я потом пожалею. Возможно, я наивная идиотка. Но если есть хотя бы малейшая вероятность того, что мне удастся проделать трещину в его скорлупе так же, как это сделал он для меня сегодня, я готова попытаться.
Элиот удивленно вскидывает брови, когда я снова сажусь напротив него.
– Прости. – тут же выпаливаю, расправляя салфетку на коленях. – Я зашла слишком далеко. Не мне судить тебя и твою жизнь.
Он моргает пару раз, словно вообще не понимает, что происходит. Хорошо. Это хорошо, что Элиот Бастьен все еще способен чему-то удивляться.
– Давай есть. – беру вилку и как ни в чем ни бывало приступаю к еде.
Элиот продолжает просто смотреть на меня. Молча. Без единой эмоции на лице. Спустя мгновение делает внушительный глоток алкоголя из своего стакана и берет вилку.
Мы едим в тишине. И только разговоры за соседними столиками разгоняют наше молчание. Солнце окончательно скрывается за домами, небо затягивается черными красками. Фонари загораются, освещая прохожих. Откуда-то доносится запах табака вперемешку со свежестью осеннего воздуха. Не помню, когда я в последний раз вот так сидела в ресторане, танцевала на улице, гуляла по городу. Наверное, никогда. Забавно, насколько обыденные вещи для одних, кажутся такими нереальными для других.
Мы доедаем, допиваем и снова выходим в город. По-прежнему не произнося ни слова. Не знаю, о чем он думает, но мне так хочется услышать его мысли.
Я понимаю, что нельзя научить плавать того, кто боится спасательного круга. Понимаю, как никто другой. Но мне хочется верить, что в Элиоте столько же смелости, сколько есть и во мне. Хочется верить, что все, что вижу в нем, не плод моего воображения. Хочется надеяться, что он далеко не Икар в этой истории.
Он теребит камеру в своих руках, пока мы прогуливаемся вдоль Сены. Под моей кожей все гудит, хочется перебросить весь сегодняшний день на холст. Но ни красок, ни холста под рукой нет, зато…
– Хочу сфотографировать тебя. – вдруг выпаливаю я, спустя наверное, час молчания.
Элиот резко останавливается и поднимает на меня глаза.
Он не спрашивает, почему или зачем, просто протягивает мне камеру, улыбнувшись одними только уголками губ. Обхватываю камеру двумя руками, но он не отдает.
– Прости, что накричал. – тихо произносит, и я ловлю его взгляд, подняв голову. – Я не должен был…
– Знаю. – улыбаюсь, слегка касаясь своими пальцами его. – Покажешь, как работает этот старичок?
Теперь он улыбается по-настоящему, без колебаний сокращает расстояние между нами и начинает объяснять базовые настройки. Что-то про фокус, экспозицию и прочие параметры. Я не слушаю, потому что во-первых, знаю, как работает эта модель, ведь у тети такая же. А во-вторых…он так близко стоит рядом со мной. Его запах проникает в легкие, и я не могу отвезти глаз от его лица.
Элиот Бастьен – олицетворения искусства, свободы и порока. Когда ты с ним, ты жива, а без него все становится плоским, теряет запах и цвет. Вот, какую роль он играет в жизнях своих друзей. Вот, что он готов им дать. Легкость, незамысловатость, игривость, все, что не требует глубины. Все, что не влечет за собой боль. Он настолько вжился в эту роль, что забыл каково это иногда быть честным. Не только с другими, с собой. Признать, что тебе грустно, что тебе одиноко, что иногда смеяться и шутить совсем не хочется. Какая-то часть меня даже радуется тому, что за последний час Элиот не смеялся, не шутил и не пытался оборвать тишину пустыми фразами. Это было…честно. Потому что мы оба не хотели говорить.