Достаю щипцами черно-белое изображение и встряхнув, прикрепляю на веревку к остальным. Не знаю, зачем вообще сделал эти снимки. Едва ли это нормально снимать спящего человека. И тем не менее я сделал это. Сделал, а потом сбежал. Хотя если подумать, это был не побег. Меня попросили помочь в одном из ресторанов Эммы и Тристана, сделать пару красивых кадров для пиар компании. Они друзья, а друзьям я редко отказываю. Такое себе оправдание, конечно. Знаю. Но другого объяснения у меня нет. Я просто…не хотел, чтобы Эва злилась. Это ведь я повел ее в тот бар, я не стал останавливать, когда она пошла на танц-пол, я не пошел с ней. Из-за меня она напилась в хлам. Из-за меня пережила паническую атаку. Забавно. Я не хотел, чтобы она злилась, но в итоге она не просто разозлилась, я еще и до слез ее довел.
Да, я мудак. Знаю.
Но еще я знаю, что был прав в том, что не стал вмешиваться. Эва не научится защищать себя, если кто-то всегда будет делать это за нее. Вот только, что если ее вообще никогда не защищали? Хотя эта ее подружка Аврора явно из тех, кто сначала бьет, а потом спрашивает. Тогда почему Эва…даже не попыталась защититься? Не стала уходить?
Разглядываю эти кадры перед собой, словно в них спрятаны ответы. Один точно есть.
Я идиот. Идиот, который довел девушку до слез. Нужно как-то все исправить. Хотя бы объяснить, почему я так сделал. Я же могу это сделать. Это не должно быть сложно.
Вылетаю из комнаты и прохожу в гостиную. Беру телефон в руки, но замираю. Что я напишу? Шутку? Какую-нибудь чушь? Что если она не ответит? Что если она вообще больше не захочет меня видеть?
Давай же, придурок, просто сделай это. С каких пор ты боишься женского гнева?
Набираю сообщение, но затем стираю. Бред какой-то. Привет, как дела? Серьезно? Бросаю взгляд на время. Все равно скоро ехать в компанию. Там ее и увижу. Лично все равно как-то проще. Так она хотя бы не сможет игнорировать мое природное обаяние. Да. Решено. Кидаю телефон на диван и сажусь. Открываю ноутбук. Давно пора было это сделать. Если собираюсь ей помочь, то нужно хотя бы иметь представление о том, с чем столкнулся. Набираю в гугле одно слово «социофобия».
Проходят часы. Я уже давно должен был уехать в компанию, но все еще сижу на своем диване и перевариваю прочитанное. Не знал, что это возможно, но теперь я чувствую себя еще большим мудаком.
Причинами социофобии может стать насилие, психологическое давление, как в семье, так и вне ее. Люди с таким диагнозом часто впадают в депрессию, страдают от алкоголизма и не редко заканчивают жизнь путем самоубийства.
Кретин. Я просто кретин.
Им сложно вступать в любые отношения и продвигаться по карьерной лестнице, потому что страх осуждения сильнее.
У Эвы есть подруга, значит ли это, что ее состояние не такое ужасное?
Уже легче. Но все эти люди…Это просто совершенно другой уровень для меня. Я могу купить еду в магазине. Могу недолго находиться в толпе. Пока меня никто не замечает, я в порядке.
Они слишком зациклены на том, что думают о них окружающие, боятся проявлять себя. Отсюда и заниженная самооценка.
Осуждение. Эва боится любого рода осуждения.
В голове вспыхивает то дерьмо, что Дина со Стеллой вывалили на нее. Черт. Я и правда кретин.
Откидываюсь на спинку дивана, прикрыв глаза.
Так, она сказала, что ей легче, и это думаю, правда. Она согласилась на работу в компании, поехала со мной в бар(опустим тот факт, что сначала она накидалась). Она согласилась на сделку со мной. Она старается. Это хороший знак. Это значит, что она готова к переменам. Если бы решила все отменить, то написала бы мне, верно?
Верно.
Отрываю свою задницу от дивана и еду в компанию. Мне срочно нужно с ней поговорить.
Первым делом иду в офис дизайнеров. Разумеется, Эвы тут нет. Но все присутствующие вдруг разом замолкают, стоит мне переступить порог.
Убираю руки в карманы брюк и ухмыляюсь.
– О чем болтаете?
Ответа нет. Элис с Риной утыкаются в экраны своих компьютеров, хотя еще минуту назад громко смеялись над чем-то.
– Неужели меня обсуждаете?
Со стороны дивана раздается фырканье. Роб. Не поднимая глаз от своего планшета, он продолжает рисовать. Стелла рядом с ним подавляет улыбку.
– Чем обязаны твоим визитом? – протягивает она, покачивая своей длинной загорелой ногой.
Послушная серая мышка. Видимо, Элиоту стало скучно, и он решил, скажем так, разнообразить.
Медленно закрываю за собой дверь, не сводя глаз с той, что так красива снаружи, но совершенно уродлива изнутри.
Может, она просто делает отпадный минет?
Я из тех людей, кто не вмешивается в чужие драмы. Кто не устраивает свои. Мне глубоко плевать на то, что именно обо мне думают, что говорят.
Спорю, Элиоту нравится засаживать ей член по самые гланды. Он просто зверь в постели.
В моей жизни давно не было тех людей, кто нуждался бы в моей помощи, в моей защите. Не было со времен школы. Не знаю, может, я просто-напросто разучился быть неравнодушным.
Элиот не заводит серьезные отношения. Все это знают. Он трахается. Много и часто. А когда ты ему надоедаешь, переходит к другой.
Мне и правда насрать на то, что эта девушка обо мне думает. Но я вдруг понимаю, что дело не в том, что она сказала, а кому. Вдруг впервые за долгое время я понимаю, что мне не плевать.
Перевожу взгляд со Стеллы на Роба.
– Скажи, Роб, ты любишь минеты?
Его темные брови сходятся на переносице. Он наконец поднимает на меня глаза. И не только он. Остальные тоже. Люблю привлекать внимание. Этого у меня не отнять.
– Вот я люблю. – сообщаю, широко улыбнувшись, и снова смотрю на Стеллу. – Особенно горловые.
Девушка напрягается, а Роб переводит взгляд с меня на нее. Потрясающее зрелище.
– Думаю, Стелла могла бы с радостью организовать мне один.
Роб подрывается на ноги, отбросив планшет на диван.
– Какого хрена, чувак? – вопит он, направляясь в мою сторону.
– Еще один шаг, чувак, и я перестану быть таким милым.
Не знаю, что именно он замечает в моих глазах, но замирает на месте, стиснув кулаки. Слегка улыбнувшись, снова смотрю на Стеллу. С ее лица слетают все краски.
– Ну так что, ты согласна? – бросаю взгляд на свои воображаемые часы на запястье. – Думаю, прямо сейчас меня бы вполне устроило. Пойдем?
– Что ты несешь? – уже орет Роб, покраснев.
– Элиот. – пытается отдернуть меня Рина.
Почувствовав защиту со стороны, Стелла расправляет плечи и поднимается на ноги.
– Не пойму, зачем ты все это мне говоришь? – обиженно хлопает ресницами.
Вау. А она хороша. Моя улыбка становится шире.
– За тем, что я обожаю минеты. – подмигиваю. – Как никак я зверь в постели. Трахаюсь ежедневно. А ты, как я слышал, не прочь отсосать любому желающему. Или я неправ?
Последняя реплика наглая ложь. Но и она солгала Эве. Мы квиты.
Указываю на нее с Робом.
– Подожди, а у вас разве не свободные отношения? Хм. – поджимаю губы. – Тогда почему ты сосала тому парню в кабинке туалета три дня назад?
Элис с Риной издают ошарашенные звуки, и с лица Стеллы стирается былая уверенность. Роб переводит на нее взгляд, полный сомнений.
– Он бред несет. – выпаливает Стелла, оправдываясь. – Просто мстит за свою невесту.
Думаю, можно еще подлить масла.
– Как же его звали? – стучу пальцем по губам, задумавшись. – Люк? Лютьен? Лю…Лю…
Робу хватает двух секунд, чтобы сложить два и два.
– Ты сосала Люсьену? – теперь весь его гнев направлен на Стеллу.
– Ахренеть. – весело шепчет Элис.
– Точно. – щелкаю пальцами в воздухе. – Люсьен. Спасибо, чувак. А то я никак не мог вспомнить его имя. Он, кажется, местная модель.
Снова обращаюсь к Стелле.
– Ну так что, минет по-быстрому? Да? Нет?
– Иди нахрен, Элиот. – выплевывает Стелла.
Я пожимаю плечами.
– Ну нет, так нет.
Только разворачиваюсь и хватаюсь за дверную ручку, как понимаю, что забыл еще кое-что. Снова оборачиваюсь.
– Кстати, совет на будущее. – обвожу каждого взглядом, особенно Рину с Элис. – Можете продолжать обсуждать Эву за ее спиной, как настоящие крысы, я не против. Но если она услышит хотя бы одно негативное слово в свой адрес, я достану все ваше грязное белье и разбросаю по углам этого дивного места. Обещаю, вонь будет стоять такая, что единственным шансом избежать ее будет увольнение.
Теперь все.
Я покидаю кабинет с глубоким чувством удовлетворения и открываю дверь напротив. Черт, и здесь ее нет. Только Клод. Как всегда в мыле из-за всей этой работы, что свалила на него его дорогая сестренка.
– Где Эва? – вместо приветствия спрашиваю, и он хмурится.
– А ты не знаешь? Она сегодня придет. Сказала, что поработает вне офиса.
Твою мать.
Выхожу из кабинета и тут же достаю телефон. Набираю Эву. Гудки. Гудки. Снова гудки. Потом меня перебрасывает на голосовую почту. Пробую снова. Глухо. Так и знал.
Из кабинета рядом раздается крики. Роб орет на Стеллу, а Рина с Элис пытаются их обоих успокоить. В голову закрадывается мысль о том, что Эва бы такое не одобрила. Не знаю, почему, но думаю, ей бы не понравилось то, что я сказал Стелле. А все почему? Потому что она лучше меня. Намного лучше.
– Элиот. – окликает меня Селин, направляясь в мою сторону с другого конца коридора. – На пару слов.
– Прости, не могу. – показываю телефон. – Дела.
Сначала мне нужно наладить отношения со своей сбежавшей невестой. Селин может подождать.
Разворачиваюсь и выхожу из компании, попутно игнорируя Дину, с которой, между прочим, раньше всегда был мил.
По пути к себе домой снова пытаюсь набрать Эву. Черт, я еще ни одной женщине так много не звонил. Уж точно не со времен Селин. Мне нужен план. В теории я знаю, где она может быть, но не могу вот так просто заявиться к ней. Не могу просто извиниться. Особенно, когда не уверен в том, за что вообще извиняться. За то, что поцеловал ее, когда она, очевидно, была пьяна? За то, что потащил ее в бар в качестве гребанного урока? Или за то, что не стал защищать ее? В последнем случае я не уверен, что испытываю вину. Нет. Даже так. Я не считаю себя виноватым. Я стоял там намеренно на случай, если слова перейдут в какие-нибудь действия, но я все еще убежден, что она сама должна научиться защищать себя. В конце концов через месяц меня уже не будет в ее жизни…
Какие слова вообще подобрать, когда ты хочешь сказать так много, но и в то же время не хочешь говорить ничего? Когда хочешь сделать шаг навстречу и еще два назад? Что говорят в таких случаях?
Проезжаю мимо цветочного дальше к себе в студию.
Слова ничего не значат. Поступки куда важнее. Я согласился помочь, и я помогу. Остальное спустя месяц перестанет иметь хоть какое-нибудь значение…
Из дома я забираю одну из своих пленочных камер, потом заезжаю в пару магазинов и только после наконец добираюсь до цветочного. Туда я вхожу с пакетом в одной руке и напитками в другой.
Амелия стоит за прилавком и обрезает розы. Ее синие глаза поднимаются ко мне, и приветливая улыбка тут же соскальзывает с лица.
– И вам доброго вечера. – протягиваю с улыбкой. – Прошу, скажите, что Эва у себя.
Ее взгляд падает на пакеты и чай с соком в моих руках.
– Ты уже что-то натворил, да? – неодобрительно качает головой.
Если спрашивает, значит, Эва ничего не рассказала. Даже не знаю, хорошо это или плохо.
– Так, у себя или нет?
Женщина вздыхает, опустив розу на стол, и внимательно смотрит на меня, обдумывает ответ.
– Да. Она дома.
– Спасибо. – искренне благодарю я и срываюсь с места.
Лечу через весь магазин, балансируя с напитками. Толкаю задницей дверь во внутренний двор и поднимаюсь по железным ступенькам. Только на последней ступеньке до меня доходит, что я и не знаю, как попасть к ней в квартиру через обычный ход. Не знаю даже номера ее квартиры.
Только поднимаю голову, чтобы заглянуть через стеклянную дверь, как замираю.
Она.
Эва.
Она сидит на деревянном стуле у мольберта. Не знаю, что именно заставило меня замереть. Просто я вдруг перестал функционировать. Не осталось ни единой мысли, кроме одной.
Она такая красивая.
Красивая не в том примитивном смысле, о чем в первую очередь думают люди. Дело не в разрезе ее глаз или форме ее губ. Ее красота заключается в той глубине, что отражается во взгляде. В той искре, что вспыхивает, когда она говорит о чем-то, что любит всей душой. В ямочке, что появляется, когда она улыбается. Да, это важно, ведь улыбается она только искренне.
Она такая красивая.
На ней джинсовый комбинезон и короткая белая футболка. И то, и другое перепачкано в краске, но не ее руки. Потому что она не пишет, как показалось на первый взгляд, просто смотрит. Правая рука перебинтована, от чего я почему-то начинаю злиться. На себя. Возникает такое чувство, будто это только начало. Небольшой штрих на картине всего дерьма, что я еще вытворю.
Мне бы отвести взгляд, уйти и не оглядываться. Мне бы уехать, куда-нибудь подальше от Парижа. Но она такая красивая, что я продолжаю стоять. Что-то крепко удерживает мои ноги на этом самом месте у ее порога. Я словно застрял. Не могу войти, не могу уйти. Не хочу уходить и остаться не могу. Что со мной вообще не так?
Солнце так красиво играет на ее черных волосах, убранных в пучок на затылке. Пара прядей обрамляет лицо. Она так смотрит на картину, что мне становится интересно, что на ней? Почему она то хмурится, то вздыхает? Почему задумчиво прикусывает губу? Ей не нравится то, что она видит? Или просто что-то не получается?
Вот она тянется к кисти на стойке, но едва притронувшись к ней, отдергивает руку. Она не может. Не может закончить картину. Почему? О чем она думает?
Что за женщина. Без преувеличения, я не встречал подобных ей. В ней столько всего, что хватит на целую жизнь. Чтобы узнавать, разгадывать, наблюдать.
Этот дерьмовый мир ее не заслуживает, а я уж тем более…
Молли вдруг подбегает к двери, выдавая меня. Эва тут же это замечает и поворачивает голову. Наши глаза встречаются. На мгновение в ее взгляде проносится удивление, следом, она будто бы вспоминает что-то, и тут же хмурится.
Машу ей той рукой, в котором держу пакет. Уоллис не двигается с места. Просто смотрит на меня. Потом снова на полотно. Глубоко вздохнув, она поднимается со своего места и убирает холст к стене так, чтобы я даже мельком не увидел изображение. Интересно.
Только я думаю, что мне сейчас откроют, как она подходит к дивану и натягивает толстовку. Зачем? Я ведь уже видел ее шрамы. Ах, точно, тогда она была пьяна. Так что видимо, это не считается.
Только после того, как прикрыла большую часть своего тела, Эва Уоллис наконец открывает дверь, но впускать не собирается.
– Что ты здесь делаешь? – резко бросает, смотря мне куда-то в грудь.
Слегка наклоняюсь в поисках ее взгляда, но тщетно. Она упрямо отворачивается, избегая любого зрительного контакта. Почему мне это не нравится? Потому что она всегда, всегда смотрит мне в глаза.
Теперь это кажется привилегией, которую я потерял.
– Можно войти? – осторожно спрашиваю, пытаясь натянуть улыбку.
Впервые за долгое время я испытываю это странное чувство. Неловкость. Мне, мать твою, неловко.
Эва бросает взгляд на пакет и напитки в моих руках, а потом нерешительно отступает в сторону, пропуская меня внутрь.
Я прохожу в квартиру сразу, пока она не передумала, и освобождаю руки, оставив все на кофейном столике. Молли крутится у моих ног, виляя хвостом. Опускаюсь рядом с ней на корточки.
– Твоя хозяйка злится на меня. – говорю ей, почесав за ушком. – Потому что…
Потому что что, Элиот?
В действительности я понятия не имею, почему Эва Уоллис злится на меня. Могу лишь предполагать и поэтому молчу. Поднимаюсь на ноги. Беру напитки со столика и протягиваю ей.
Она тут же хмурится, сложив руки на груди. Смотрит на стаканчики, а потом поднимает на меня глаза. И мне совсем не нравится то, что я там вижу.
«Ты идиот?» – как будто бы спрашивает она.
Да, я идиот.
Поэтому пожимаю плечами и говорю:
– Чай и апельсиновый сок.
Она прикрывает рот и вздыхает. Разочарованно. Так, будто жалеет, что вообще впустила.
– Ты не пришла сегодня в офис.
Черт, а я сегодня в ударе. Нахрена я это сказал? Где это хваленное обаяние, из-за которого она должна была простить мне все грехи?
Эва закатывает глаза, выхватывает их моих рук стаканы и возвращает обратно на столик. От того, как быстро она проходит мимо, мне в нос ударяет уже знакомый ванильный аромат. Черт. Вместе с ним в голову прокрадываются совершенно неуместные мысли. Например, ее вкус или то, как она выгибалась, прижимаясь ко мне всем своим телом. Та Эва из моих воспоминаний совсем не похожа на ту, что стоит передо мной.
– Ты сбежала. – выпаливаю я, и она напрягается. Напрягается всем телом, но продолжает избегать зрительного контакта. – Просто потому что я не оправдал твоих ожиданий…
Боже, не думал, что мне будет не хватать чьего-то голоса.
Шумно вздохнув, Эва разворачивается и направляется на кухню. Я догоняю ее и перехватываю на пол пути, схватив за локоть. Она тут же вырывается, оттолкнув меня.
– Не трогай меня. – вскрикивает она, и этот крик точно удар по голове. Меня оглушает на мгновение. В том смысле, что я никогда не слышал, чтобы она вот так повышала голос. И это…это кажется таким неправильным. Неправильным, потому что такие как Эва не должны находиться в ситуациях, когда приходится кричать. Однако реальность такова, что мир не идеален. Иногда не остается иного выбора, кроме как орать во все легкие, чтобы тебя услышали.
– Вот оно. – с вызовом бросаю я. – Так ты должна была разозлиться на них, Эва. Должна была послать их нахрен. Должна была уйти, кричать, но не стоять столбом.
Зря я повысил голос сам. Это тоже неправильно. Но я не могу ничего с собой поделать.
Причина, по которой я был уверен, что поступил правильно. Причина, по которой не смог извиниться сразу. Я нашел ее.
Дело в том, что я и сам злюсь. На Эву. Злюсь на нее даже больше, чем на себя. Ведь я прекрасно знаю какого это, когда тебя смешивают с дерьмом.
Злюсь, потому что она должна была увидеть меня тогда. Должна была увидеть во мне союзника и дать отпор тем сукам. Злюсь, потому что у нее есть тот, кто за нее заступился, а у меня никого не было.
– Но это ты назвал меня своей невестой. – толкает меня в грудь. – Ты сделал хуже, чем они. – снова толчок. По еще щекам текут слезы.
Да, она снова плачет из-за меня.
– Ты унизил меня. Именно ты, а не они.
Она продолжает колотить меня. Снова и снова. Вот бы эти крошечные удары принесли мне настоящую боль.
Потому что я и правда мудак.
Хватаю ее за талию и крепко прижимаю к себе. Она вырывается, пытается снова оттолкнуть меня, но я только сильнее обнимаю ее. Ее мокрая щека касается моей шеи. Чувствую ее слезы на своем легче. Чувствую дрожь в ее теле.
Из-за меня.
Я это сделал.
– Прости. – вырывается из меня шепот, и она замирает. – Прости меня, Эва.
Как только эти слова вырываются из меня, я понимаю, что они не будут последними. Понимаю, что должен отпустить ее прямо сейчас, пока не поздно. Понимаю, но лишь прижимаю ее к себе крепче. Вдыхаю этот сладкий аромат и не собираюсь никуда уходить. Потому что я не хороший человек. Я эгоист. До мозга костей. И эти объятия нужны мне больше, чем ей.
Не знаю, может, она чувствует это, но ее руки обвиваются вокруг моей талии. И вот уже не я ее, а она меня удерживает.
Со временем ее дыхание выравнивается. Дрожь в теле исчезает. Слезы высыхают. Но даже тогда мы продолжаем стоять посреди ее гостиной, прижавшись друг к другу. Даже тогда ни один из нас не отпускает первым. Я думал взгляд интимней прикосновений. Я ошибался. Вот это интимней. Обнимать кого-то. Долго. Без слов. Без лишних движений. Просто чувствовать тепло другого человека. Может, души и находят друг друга через взгляд, но вселенные сталкиваются только путем прикосновений. Одно без другого не может быть. Я просто знаю это.
Наши вселенные с Эвой Уоллис окончательно и бесповоротно столкнулись.
– Ты прав. – вдруг говорит она мне в шею тихо-тихо.
Пытаюсь отстраниться, чтобы заглянуть ей в глаза, но она не дает, не отпускает.
– Ты прав. – продолжает она уже увереннее. – Я должна была ответить им, должна была сама постоять за себя. Но я просто не могла, понимаешь?
Ее голос вздрагивает, и я зарываюсь ей в шею, притягивая еще ближе к себе.
Почему мы не встретились раньше?
– Похожее происходило со мной в школе постоянно. Меня запирали в шкафчиках, поливали грязью. В буквальном смысле. Иногда даже били. Особенно тогда, когда я отвечала, когда пыталась защититься. Но хуже всего не это. Моя старшая сестра Оливия. Она всегда просто наблюдала и никогда не вмешивалась. Первый надлом во мне произошел не из-за других детей. Он случился из-за нее. Поэтому я…поэтому я так отреагировала на тебя, хотя прекрасно знала, что ты ничего мне не должен.
Твою мать.
На этот раз я заставляю ее взглянуть на меня. Обхватив руками ее слегка покрасневшее лицо, стираю большими пальцами остатки слез.
– Ты больше не в школе, Эва. А я, к счастью, не твоя сука сестра.
– Не говори так. – тут же хмурится она.
– Хочешь сказать, что она не сука?
– Нет, сука. Но только я могу так говорить о своей сестре.
На моих губах появляется слабая улыбка.
Да, она намного лучше меня. Намного лучше большинства людей в этом чертовом мире.
– Ладно. – киваю. – Ты боишься их? Стеллу с Диной?
– Нет. – тут же качает головой.
– Тогда…
Она вздыхает.
– Мой мозг осознает и принимает многие вещи, Элиот. Но тело, его реакции…я не всегда могу это контролировать. Так же, как и не всегда выходит отсеивать навязчивые мысли. С ними труднее всего. Это как если бы ты всю жизнь ел правой рукой, а потом тебе вдруг сказали, что нужно научиться есть левой. Понимаешь?
Киваю. Потому что понимаю. Потому что сам научился. Ну, или по крайне мере, думаю, что научился.
Эва медленно отстраняется и зачем-то даже делает пару шагов назад. Словно ей нужно пространство. Я не против. Наши взгляды снова переплетаются. Тишина повисает в этой гостиной с ароматом ванили и шоколадного печенья. Эта тишина понимающая. Уютная.
Мы можем не знать многого друг о друге, но видим, что похожи. Похожи в своей странности. В своей сломанности. Мы не кусочки одной мозаики, но кусочки двух разных мозаик, которые хорошо сочетаются вместе.
Эта мысль вызывает улыбку на моих губах. Эва тоже улыбается. Так, будто прочла мои мысли. А может, ей на ум пришло нечто более странное, и поэтому она вдруг начинает смеяться. Черт возьми, этот смех….Этот смех делает ее не просто красивой, он делает ее незабываемой.
Этот смех такой теплый, невинный. Этот смех – мелодия ее души.
Я буду скучать по нему. По ней. Когда закончится этот месяц, я буду скучать по Эве Уоллис.