Две недели без неё. Четырнадцать суток. Триста тридцать шесть часов. Время не идёт – оно тянется, густое и безвкусное, как дешевая жвачка.
Я живу по инерции, как робот с повреждённым процессором. Моё программное обеспечение – её последняя улыбка перед отлётом и нежный шёпот по телефону.
Работа не спасает. Она даёт алгоритм. Утром я вгрызаюсь в отчёты по объекту. Те, которые моя рыжуля прислала в первые три дня. Всё безупречно. Каждая цифра, каждый вывод.
Я подписываю и шлю Макаренко, даже не глядя на календарь. Объект будет принят. Но это ее победа.
Друзья не оставляют меня стухнуть в одиночестве.
Леха вечерами вваливается с пиццей, которую я не ем, и включает на полную громкость идиотские сериалы.
– Братан, она же не на Марсе! Москва! Час полёта! – душнит он. – Женщина у тебя со стальным стержнем! Я бы на её месте тоже смотался своих родственников-пиявок по местам расставить! Но если что, у меня для тебя есть пара фитнес-блогерш, близняшек, гибких, как…
– Заткнись, Леха, – рычу, но без злобы. Его дурацкая, нарочитая жизнерадостность как громоотвод. Он не даёт мне окончательно провалиться в апатию.
Дарский появляется на третий день. Без звонка. Входит в кабинет, когда я в десятый раз перечитываю мейл от контрагента.
– Ты деградируешь на глазах, Сибирский, – констатирует Арсений, занимая кресло. Его ледяной взгляд сканирует меня, будто вышедшее из строя оборудование. – Производительность упала на сорок процентов. Вчера на совете директоров ты принял три эмоциональных, а значит, неоптимальных решения. Твоя «внутренняя отчётность» дала сбой.
– Что тебе нужно, Арс? – устало спрашиваю.
– Определить, является ли сбой временным. Инвестирую я в тебя, а не в твою меланхолию. Если один актив, пусть и ценный, вызывает подобный системный коллапс, мне нужно пересматривать риски.
В его словах нет сочувствия. Только холодный, прагматичный расчёт. И это честно.
– Надя – не актив. Она – условие, – выдавливаю я.
Дарский смотрит на меня ещё секунду, затем почти незаметно кивает.
– Надеюсь, твоё «условие» скоро вернётся в уравнение. Доходность проседает. – Он поднимается. – И, Сергей… иногда самый рациональный ход: признать, что некоторые переменные не считаются. Они – аксиома. Основа всего.
Но главное, что держит меня – ее звонки. Каждую ночь. Ровно в одиннадцать, иногда позже, если её день затягивается. Голос рыжули в трубке, уставший, иногда дрожащий от бессильной злости, но всегда ЖИВОЙ, это мой кислород.
Я слушаю. О страховщиках-хамах, о ремонтниках, которые халтурят, об истериках мачехи. Сжимаю телефон так, что трещит пластик, но молчу. Потом моя девочка успокаивается и шепчет: «Всё хорошо, Сережа. Я справлюсь.». И я верю этим словам.
О своей тоске не говорю. Только спрашиваю: «Ты поела?», «Взяла зонтик, обещали дождь?», «Как себя чувствуешь?». Я стал экспертом по простым, глупым, жизненно важным вопросам. Её смех в ответ – самая ценная валюта.
К концу второй недели я срываюсь. Терпение, державшееся на её голосе, кончается. Психика даёт трещину. Сегодня вечером или завтра утром я сяду в самолёт. Не выдерживаю.
И тут она звонит. Раньше, чем обычно.
– Сережа, – её голос звучит как-то иначе. Притихший. Но не слабый. Наполненный чем-то новым.
– Надя? Что случилось? – напрягаюсь.
Рыжуля говорит, что война окончена и мосты сожжены. На меня накатывает волна облегчения. А следом Надя произносит фразу, разделившую мою жизнь на до и после…
– Насчёт того дома у реки… Нам нужно поторопиться с фундаментом. Не для команды. Пока… для одного будущего игрока. Наш самый важный актив прибыл с опережением графика.
Мир замирает. Все звуки вокруг просто испаряются, сердце останавливается.
– Повтори, – хриплю, чувствуя, как пол уходит из-под ног. – Надюша, повтори, что ты только что сказала.
Её нежный шёпот в трубке прожигает меня насквозь: «Две полоски».
Во мне что-то громко, с треском разбивается. И на освободившемся месте вырастает что-то новое… Огромное. Это не эйфория и не страх.
Всепоглощающее, дикое, первобытное право. Право на неё. На нас. На этого «игрока». Из груди вырывается звук, которого я от себя не слышал никогда: рык, стон, сдавленный рёв триумфа.
Я говорю ей, чтобы садилась в самолёт. Сейчас же. Что всё остальное не имеет значения. Мы строим дом. Немедленно!
Остаток дня и ночь пролетают в лихорадке. Я отменяю всё.
Разношу Нюру за то, что она вписала в моё завтра какие-то совещания. Посылаю Алексея искать лучшие курсы для будущих отцов.
Сам еду в ювелирный. Выбор делаю за минуту. Не бриллиант. Изумруд. Зелёный, как весна у реки, как новая жизнь. В строгой платине.
Утром приезжаю в аэропорт за два часа. Стою у стекла, вцепившись в барьер. Смотрю, как садятся самолёты.
Вот он, её рейс. Сердце бьётся, как бешеное, заглушая шум терминала. Люди выходят. И среди них – она.
Моя Надюша. В своем синем костюме, с маленькой сумочкой. Она выглядит уставшей. Но глаза… Боже, её глаза! В них нет страха, зато есть сила.
Рыжуля делает несколько шагов и замирает. Мы смотрим друг на друга через толпу, и весь мир словно стирают ластиком.
Не помню, как оказываюсь рядом. Беру её лицо в ладони. Надя закрывает глаза, и две крупные светлые слезинки скатываются по щекам прямо на мои пальцы.
– Всё, – шепчу, целуя её мокрые щеки. – Всё, рыжуля. Ты дома.
Отпускаю её лицо, отступаю на шаг. И, повинуясь древнему инстинкту, опускаюсь перед ней на одно колено.
Кладу ладонь на мягкий животик, где уже бьётся наша вселенная. Прижимаюсь губами к ткани ее блузки. Закрываю глаза. Внутри всё поёт. Никогда в жизни я не был так счастлив!
Поднимаю на неё взгляд. Достаю из кармана маленькую бархатную коробочку. Открываю. Изумруд сияет под лампами аэропорта.
– Наденька, – говорю громко и чётко, глядя ей прямо в глаза, – моя рыжая буря, главный аналитик, будущая мама моего малыша. Согласна ли ты превратить наш стратегический альянс в пожизненное партнёрство? Стать моей женой? Строить наш дом? Быть моей всегда?
Она смотрит на меня, улыбаясь сквозь слёзы.
– Это мое самое рациональное решение из всех возможных, – говорит с нежной улыбкой. – Да, Сережа. Я стану твоей женой.
Вскакиваю, надеваю кольцо на её палец, и рыжуля снова в моих объятиях. Теперь навсегда. Аплодисменты, смех людей вокруг, но всё это просто шум.
Главное здесь – её сердце, бьющееся в унисон с моим, и наше будущее, тихо пульсирующее между нами.
Моя война тоже окончена. Начинается новая жизнь…