Самолет приземляется в Шереметьево, и я просыпаюсь, когда шасси касаются асфальта. Сразу включаюсь. Как будто кто-то щелкнул выключателем, и все мое существо наполнилось холодом. Я не чувствую усталости от перелета. Я сфокусирована.
Сразу еду в квартиру, никуда не заезжаю. Запах начинает доставать меня еще в лифте: едкая, въедливая смесь гари, мокрой штукатурки и чего-то химического. Уверенно поворачиваю ключ.
Передо мной распахивается дверь в ад. Прихожая и половина гостиной просто черные. Обои свисают лохмотьями, паркет вздулся пузырями, потолок покрыт сажей. Воздух очень тяжелый.
На балконе лежит обгоревший утюг. Но самое главное – это тишина. Ни визга, ни причитаний.
Внутренний аудитор включается на полную мощность. Я достаю телефон и методично, без эмоций фотографирую всё: общие планы, углы, розетки, состояние балкона. Доказательная база. Активы и обязательства, подлежащие списанию.
Затем звоню мачехе. Людмила Васильевна снимает трубку на первом же гудке.
– Наденька! Наконец-то! – в ее голосе нет ни горя, ни страха. Только знакомая требовательная нота. – Ты где? Мы в ужасе! В «Азимуте» поселились, не уровень, но куда деваться! Счёт, конечно, приличный…
– Пришлите номер комнаты. Буду через час, – перебиваю я ровным голосом.
В ее паузе слышится недоумение. Она ждала истерики. Не дождется.
«Азимут» встречает меня стерильным блеском. В номере все трое. Людмила Васильевна в новом, видимо, срочно купленном трикотажном платье, Ира и Катя уткнулись в телефоны. На столе пустые тарелки от десертов.
Они замирают, увидев меня на пороге. Я стою, успев пропахнуть гарью и пожаром, и чувствую не злость, а ледяную ясность.
– Буду краткой, – начинаю, не присаживаясь. – Страховка, скорее всего, покроет ущерб соседям и ремонт. Но выплат за утраченное имущество и проживание здесь вам не видать. Имущество было куплено на мои деньги. А здесь вы живете по своей халатности.
– Как ты смеешь! – взвивается мачеха, но ее голос уже не такой громогласный. – Мы семья! Твой отец…
– Мой отец завещал вам крышу над головой, – резко перебиваю ее. – Крыши теперь нет. Она сгорела из-за вашей безответственности. Ваше иждивенчество на моей шее окончено. Официально и навсегда.
Вижу, как каменеют лица сестер. Они впервые видят меня не служанкой, а угрозой.
– Квартира будет отремонтирована за счет страховки. А затем я подарю ее Ире.
В комнате повисает оглушительная тишина. Катя отрывает взгляд от экрана, ее лицо белеет. Ира смотрит на меня огромными непонимающими глазами.
– Что?.. – сипит Людмила Васильевна.
– Это значит, что вы, как опекун, будете нести ответственность за имущество своей дочери. Платить за коммуналку, налоги, следить за ремонтом. Это ваша прямая обязанность, – перевожу взгляд на Катю. – А ты почти совершеннолетняя. В этом году поступила в институт. Добро пожаловать во взрослую жизнь. Общежитие, подработка. Ключи от отремонтированной квартиры будут у Иры. Мое участие в вашей судьбе на этом завершено.
Не дожидаясь истерики, я разворачиваюсь и ухожу. Закрыв дверь, слышу нарастающий скандал: визг мачехи, крик Кати, плач Иры. Меня это больше не касается.
Ближайшие две недели превращаются в военную операцию. Мой мозг, выстраивавший финансовые модели, теперь строит логистику катастрофы. Страховщик, независимый оценщик, строительный эксперт (его контакты были в первом же письме от юриста Сергея).
Я торгуюсь, подписываю акты, выбираю материалы. Вечерами падаю в номере дешевого бизнес-отеля, утро начинаю с нового плана.
На пятый день подключаю «тяжелую артиллерию» – Дмитрия Савельева. В его дорогом кабинете излагаю суть: никаких копромиссов.
– Дарение несовершеннолетней сестре с опекуном – юридически безупречный способ снять с себя все обязательства, – кивает он, смотря на меня с профессиональным интересом. – Они получат жилье. Вы – свободу. Это нерационально с финансовой точки зрения, но…
– Это единственно рационально с точки зрения моей жизни, – завершаю я. – Готовьте документы. Я хочу успеть на ближайший рейс в Нижний.
На следующий день, в разгар согласования сметы с ремонтниками, ловлю себя на мысли, что мои месячные не пришли вовремя в этом месяце.
А раньше всегда как часы. Наверное, стресс…, но я должна рассмотреть все варианты.
Вечером, вернувшись в номер, кладу на край раковины маленькую пластиковую палочку. Делаю всё по инструкции. Включаю таймер.
А когда он пищит, и я вижу результат, мой мир переворачивается. Две полоски. Четкие, ясные.
Сначала на меня накатывает паника. Что скажет Сережа? А вдруг будет против?!
Опускаюсь на холодный кафель, прижимаю ладони к щекам.
Я вспоминаю его лицо в домике у Волги. Те слова о доме с садом. Его руки, державшие меня так, будто я его единственная ценность.
Это не катастрофа и не ловушка. Это наше будущее, которое постучалось так рано.
Теперь это не абстрактная «баскетбольная команда», а реальность. Маленькая, размером с горошину реальность внутри меня.
Паника отступает, смытая всепоглощающим счастьем. Поднимаюсь, беру тест и смотрю на него уже без страха.
Потом достаю телефон. Быстро нахожу единственный нужный номер. Сибирский снимает трубку после первого гудка, его голос хрипит от напряжения:
– Надя? Что случилось?
– Сережа, – говорю непривычно мягко. – Война окончена. Я подарила квартиру сестре. Все мосты сожжены в самом буквальном смысле.
На той стороне слышу вздох облегчения.
– Когда рейс? Я встречу.
– Послезавтра. Вечерний, – делаю паузу, собираясь с духом. Взгляд снова ложится на две полоски. – И, Сережа… Насчет того дома у реки. Нам нужно поторопиться с фундаментом. Не для команды. Пока… для одного будущего игрока. Наш самый важный актив прибыл с опережением графика.
В трубке повисает тишина. Потом слышу резкий сдавленный вдох.
– Повтори, – хрипит Сережа. – Надюша, повтори, что ты только что сказала.
– Две полоски, – шепчу, и по щеке скатывается первая слезинка. – Я везу с собой наше будущее. И мне теперь некуда возвращаться, кроме как к тебе.
Я слышу звук: нечто среднее между счастливым стоном и рыком победителя, полным обжигающей нежности.
– Всё, – Сибирский говорит властно, по-хозяйски. – Хватит! Савельев со всем справится. Садись в самолет. Куплю тебе билет на самый ближайший рейс! Ты возвращаешься ко мне.
И в этот раз я не спорю. Просто закрываю глаза, улыбаюсь в потолок дешёвого номера, который больше никогда не будет моим пристанищем, и говорю:
– Хорошо. Жду билет…