Стою у стола, перебираю лепестки скромных полевых цветов. Эти простые, честные слова подействовали на меня куда сильнее, чем любые пафосные розы.
Дверь бесшумно приоткрывается. В кабинет вплывает Нюра с фирменным подносом. На нем мой утренний круассан, чашка душистого чая и та самая маленькая фарфоровая сахарница, в которой лежат кубики тростникового сахара.
Помощница Сибирского ставит поднос на стол с привычной точностью, но не уходит. Ее пронзительный взгляд, обычно совершенно нечитаемый, сегодня кажется слегка встревоженным.
– Надежда, принесла ваш утренний чай. Сахар, как полагается, – ее голос ровный, но в нем проскальзывает какая-то новая нота. Нюра делает небольшую паузу. – А также приношу вам свои извинения. За вчерашний инцидент с Жанной. Я сообщила ей о вашем визите в СПА. Это была непростительная ошибка.
Замираю.
– Вы… знаете Жанну? – тихо спрашиваю.
– Мы учились в одном классе. Жанна Разянцева была королевой школы. Я – серой мышкой, которая делала за нее уроки. Несмотря на это, она со мной дружила. Потому что даже королеве нужна преданная фрейлина.
Нюра отводит взгляд, и ее голос теряет привычную стальную отточенность, становясь ровным и усталым.
– Она была другой. Амбициозной, но не ядовитой. А вчера она приехала ко мне… плакала. Говорила, что Сергей Александрович «запал на какую-то жирную корову» и что это позор. Умоляла помочь ей: гадить вам, докладывать о каждом вашем шаге.
От слов «жирная корова» у меня замирает сердце, но я вижу, как лицо Нюры искажается от отвращения. Не только к Жанне, но и к самой себе.
– В тот момент я почувствовала себя… использованной и грязной. Отказала. Выгнала ее. Но сам факт того, что я позвонила ей тогда, в офисе, уже является преступлением. Сергей Александрович обо всем узнает. Простите.
И, не дожидаясь ответа, она разворачивается и выходит, оставив меня наедине с остывающим чаем и целым ураганом противоречивых чувств. В голове не укладывается: эта железная леди, опора всего офиса, оказалась такой же уязвимой и запутавшейся. Но ведь ее вины нет…
Сижу, машинально опуская в чашку кубик сахара. Все эти извинения, признания…
И тут дверь снова открывается. На пороге – Сергей. Он стоит, прислонившись к косяку двери, и смотрит на меня с невыносимо нежной ухмылкой.
– Пуговкина, – начинает мягко. – У вас снова такой вид, будто цифры вот-вот начнут танцевать макарену прямо на столе.
Вздрагиваю и пытаюсь улыбнуться, но получается неуверенно. Слишком много всего за последние полчаса.
– Я… просто нужно доделать, – бормочу, глядя на сахарницу.
Сибирский делает шаг вперед, и его голос становится еще тише, почти интимным.
– Знаешь, я только что выглянул в окно. Видишь то кафе напротив? Там открыли летнюю веранду. И у них, по моим данным, есть фисташковое мороженое, которое ты так любишь. Только, чур, сегодня без лангустинов. Я не готов к новым подвигам моей королевы.
Он говорит это с такой обаятельной, немного виноватой ухмылкой, что я не могу сдержать широкую улыбку. Сергей не прячет наши провалы, он превращает их в наши общие шутки. В нашу историю.
– Сергей Александрович, у нас же совещание в… – начинаю я.
Он мягко, но решительно перебивает.
– Я перенес. Самый срочный отчет на столе – это отчет о твоем настроении. И он требует немедленного повышения. Хотя бы на один шарик мороженого. Пойдем? Я обещаю: только мороженое.
В его голосе звучит такая искренняя, почти мальчишеская надежда, что все тревоги этого утра разом тают. Это простое предложение возвращает меня в настоящее.
Я смотрю на Сибирского, на этого могущественного мужчину, который предлагает мне побег в кафе-мороженое, и понимаю, что это именно то, чего мне сейчас больше всего на свете хочется.
– Хорошо, – говорю, и сердце наконец-то начинает биться ровно и радостно. – Только мороженое.
Сергей ведет меня в кафе, и наше движение напоминает какой-то нелепый танец. Он тянется, чтобы галантно придержать передо мной стеклянную дверь, а я в этот момент инстинктивно отступаю, мы сталкиваемся плечами, бормочем одновременное «ой, прости» и в итоге заходим одновременно, чуть не зажав друг друга в дверном проеме.
Господи, какой дурацкий и одновременно смешной спектакль!
Уже внутри, под удивленными взглядами посетителей, я наконец понимаю, что дело не просто в нервах. Это что-то гораздо большее.
Мое сердце стучит не от смущения, а от чего-то теплого, яркого и пугающе настоящего. Оно бьется в унисон с этим легким безумием, что началось в бильярдной.
Неужели это она? Та самая штука, от которой сносит крышу? Любовь? Мысли путаются, сбиваясь в кучу где-то в груди.
Устраиваемся за столиком у окна. Сергей заказывает нам мороженое: мне фисташковое, себе шоколадное. Пока мы ждем, пытается завести непринужденную беседу.
– Итак, Надюша, – начинает он, отодвигая от края стола вазочку с салфетками, словно расчищая пространство для нашего разговора. – Кроме бильярда и отчетов, чем живет главный аналитик «Тристара»? Что там, в далекой Москве, остается за кадром? Семья, друзья?
Вопрос застает меня врасплох. Семья…
В мозгу тут же вспыхивают образы: вечно недовольное лицо мачехи, требовательные крики сестер, моя квартира-клетка. Яркое уродливое пятно на фоне этого милого, пахнущего ванилью кафе.
Отшатываюсь, и рука сама по себе дергается, опрокидывая стоящий передо мной стакан с водой.
– Ой! – взвизгиваю, хватая салфетку. – То есть… да, конечно, семья есть. Все как у всех. Ничего интересного.
Замолкаю, чувствуя, как горю от стыда. Я снова превращаюсь в неуклюжую закомплексованную девочку, которая не может двух слов связать и все роняет. Идеальный аудитор, нечего сказать.
Сергей видит мой испуг. Но вместо того, чтобы смутиться или, того хуже, начать жалеть, он вдруг улыбается своей самой обаятельной улыбкой.
– Попробуй шоколад, – говорит, протягивая ко мне свою ложку с темно-коричневым шариком. – Он здесь, кажется, с перцем чили. Острый, как твой язычок. Держу пари, тебе понравится.
Фыркаю, давясь смехом. Боже, он всегда меня спасает! Как легко Сергей переводит все в шутку, снимая напряжение!
Но благодарность тут же сменяется трезвой, холодной мыслью: о чем я вообще думаю? У меня там настоящая жизнь с настоящими проблемами. Мачеха, сестры, долги, работа, а я тут растеклась лужей от простого знака внимания, как последняя дурочка.
Вместо того, чтобы строить глазки Сибирскому, мне нужно помнить, кто я. Серьезный специалист, приехавший с конкретной работой. А не Золушка на очередном балу.
Даже если так невыносимо хочется просто есть это дурацкое мороженое и смотреть в безумно красивые глаза мужчины, которого я, кажется… люблю.