Просыпаюсь оттого, что в комнате светло. Прислушиваюсь к себе. Внутри нет ни ледяной пустоты, ни желания плакать. Лишь тихое, почти хрустальное спокойствие, как после грозы, когда воздух чист и свеж.
В душе включаю воду погорячее. Стою под массажными струями, закрыв глаза, и представляю, что они смывают последние следы вчерашнего позора. Вспоминаю не насмешки, а руку Сережи на моем плече.
Его голос, полный стали, когда он заступался за меня. «Моя королева». Провожу руками по коже, и она кажется мне вдруг не такой уж непривлекательной. Сибирский касался этой кожи. Целовал ее. И в его глазах я видела не отвращение, а страсть.
Выхожу из душа, заворачиваюсь в мягкий, невероятно нежный халат. На тумбочке вибрирует телефон. Сообщение от Сергея.
Доброе утро, Надюша. Надеюсь, твой день начнется с улыбки. Жду тебя в офисе. С. С.
Перечитываю его несколько раз. «Надюша». «Жду». От этих слов по телу разливается сладкое, согревающее тепло. Я улыбаюсь про себя и прижимаю телефон к груди.
Подхожу к гардеробу и распахиваю его. Но тут мое настроение немного меркнет. Два костюма, три блузки. Все мое «богатство» выглядит таким убогим на фоне роскоши этих апартаментов.
Мне так хочется сегодня выглядеть для босса особенно красивой, нежной… Женственной. А из чего выбирать? Серый костюм или синий? С грустью перебираю вещи. Вспоминаю, как на Жанне сидел идеальный алый костюм, облегающий каждый ее изгиб. Вздыхаю. Нет, это не про меня.
Но потом ловлю себя на мысли: а Сережа вроде бы никогда не требовал от меня быть другой. Его восхищение в ресторане было искренним.
Выбираю бирюзовую блузку. Ту самую, в которой была на нашем первом ужине. Она хоть немного, но добавляет цвета моему бледному лицу. Надеваю ее и ловлю свое отражение в стекле окна. Да, я не модель. Но я это я. И сегодня, кажется, это меня вполне устраивает.
Выхожу на улицу, и солнечный свет слепит глаза. Вдыхаю полной грудью прохладный воздух. Водитель, как всегда, безупречен.
– Доброе утро, Надежда. В офис?
– Да, спасибо.
Садясь в машину, я ловлю себя на чувстве легкого, почти девичьего предвкушения. Я хочу увидеть Сибирского. Это пугает и радует одновременно. Доезжаем без эксцессов.
Захожу в офис с легкой улыбкой, отвечая на приветствия коллег. Но едва я подхожу к своему кабинету, как дверь офиса Сергея распахивается, и на пороге возникает Алексей. Сердце на мгновение замирает, но я расправляю плечи, вспоминая свое утреннее спокойствие.
Брат Сибирского видит меня, замирает, а затем, словно робот на неисправных батарейках, семенит в мою сторону.
Он до смешного похож на Сергея, но его черты искажены маской такого неестественного раскаяния, что он напоминает провинившегося школьника. В руках Алексей держит небольшой, но очень милый букет: не розы, а полевые цветы и несколько нежных белых хризантем. Это трогает меня своей простотой.
– Надежда! – выпаливает, останавливаясь передо мной в позе «смирно». – Мне необходимо апеллировать к вашему великодушию и инициировать процесс экзистенциальной ретракции в контексте вчерашних девиаций моего поведения!
Оторопев, смотрю на него, пытаясь расшифровать эту тираду. В этот момент из-за его спины, словно тень, возникает Нюра с блокнотом в руках. Ее лицо бесстрастно.
– Алексей, – произносит помощница Сергея ледяным тоном, – я веду протокол. Ваше обращение переведено на человеческий язык как «Надежда, я виноват, простите». Продолжайте.
Алексей сглатывает, краснея.
– Э-э… Да. Именно. Я вел себя как последний… э-э… неотфрезерованный хаматус.
Нюра поднимает на него строгий взгляд.
– «Хаматус» не является утвержденной номенклатурной единицей. Рекомендую использовать слово «непроходимый идиот».
– Я был непроходимым идиотом! – тут же исправляется Алексей, бросая на Нюру испуганный взгляд. – И мои комментарии относительно… э-э… баскетбольной команды были безответственны и продемонстрировали низкий уровень культуры!
Он стоит, вытянувшись в струнку, и я не выдерживаю. Мой подбородок дрожит, а потом я прыскаю со смеху. Это не нервы, а искренняя реакция на столь милое извинение.
– Алексей, вы сейчас извиняетесь или составляете служебную записку о списании морального ущерба? – спрашиваю, все еще улыбаясь.
Он растерянно ухмыляется.
– Извиняюсь. Очень. Сергей бы меня прибил, знаете ли…
И тут его лицо меняется. Вся напускная деловитость уходит. Алексей перестает быть «непроходимым идиотом» и становится просто мужчиной, который понимает, что накосячил.
– Слушайте, – протягивет руку с букетом вперед. – Забудьте всю эту ерунду. Я вел себя как последний мудак. И дело не в Сергее. Я сам это понимаю. Вы не заслужили тех гадостей, что я сказал. Вы ему нравитесь. По-настоящему. А я, как дурак, полез в душу с грязными ботинками. – Он вручает мне букет. – Это просто цветы. В знак того, что я прошу прощения. По-человечески.
Беру букет. Пахнет летом и свежестью. Смотрю в виноватые, но теперь честные глаза брата Сибирского и чувствую, как последние остатки обиды тают.
– Спасибо, Алексей, – говорю тихо. – За цветы и за простые слова. Это куда ценнее любой номенклатуры. Я принимаю ваши извинения.
Он выдыхает с таким облегчением, что, кажется, сдувается на два размера.
– Спасибо, – шепчет. – Я… пойду, наверное.
Нюра, не меняясь в лице, делает последнюю пометку в блокноте.
– Протокол извинений закрыт. Основание: достигнута договоренность на неформальном уровне. – И направляется к своему столу.
Алексей кивает мне и поспешно ретируется.
Я захожу в свой кабинет, ставлю скромный букет в скромную вазочку и сажусь в кресло. На душе светло и спокойно. Кажется, даже воздух в офисе становится чище, выветрив всю вчерашнюю грязь и оставив после себя лишь легкий нежный аромат полевых цветов.