Дверь такси захлопывается, отсекая меня от ресторана, от взгляда Сергея и от этого унизительного вечера.
Машина трогается, я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, пытаясь остудить пылающие щеки. В горле стоит ком, а глаза предательски наполняются влагой. Отчаянно моргаю, пытаясь сдержать слезы, но одна упрямая капля все же скатывается по щеке.
Внезапно в поле моего зрения появляется белоснежный, идеально отглаженный платок. Держит его Дарский. Он не смотрит на меня, его взгляд устремлен вперед.
– У вас размазалась тушь, – произносит ровным безжизненным голосом. – Это портит впечатление от вашего отчета по сметам.
Я слышу подтекст: «Возьми, дурочка, и не устраивай истерику». С легким всхлипом беру платок. Он пахнет дорогим парфюмом и стерильной чистотой. Решаюсь.
Подношу к носу и с силой сморкаюсь. Звук получается громкий, почти трагикомичный, финальный аккорд моего позора. Сжимаю шелк пальцах.
– Я его постираю и верну, – бормочу, чувствуя, как горит все лицо.
– Не трудитесь, – отрезает Дарский. – Считайте это списанием актива.
Мы едем в полной тишине. Утыкаюсь в стекло, разглядывая размытые огни ночного города. Стыд и обида медленно отступают, сменяясь ледяным оцепенением. В ушах все еще звенит от едких насмешек Алексея и ядовитых улыбок Жанны.
«Матерью моих детей». Слова Сергея должны были согревать, но они лишь обжигают. Потому что я слышу за ними эхо: «Пышка», «Перегорает».
Они все видят. Все мои уродливые жирные комплексы. И Сергей… Боже, он наверняка понял, с какой ненадежной, неуклюжей дурой связался.
– Надежда.
Голос Дарского раздается в тишине салона. Я медленно поворачиваю к нему голову.
– Ваш анализ по малому бизнесу был… не лишён смысла, – произносит он, глядя на темную дорогу. – Но в нём был один любопытный просчёт.
– Какой? – устало хриплю.
– Вы не учли фактор информационного шума. Когда компания выходит на новый рынок, её всегда атакуют советы «экспертов» со стороны. Тех, кто знает рынок по обрывкам чужих успехов и провалов.
Арсений поворачивает ко мне свой ледяной взгляд, и мне кажется, он видит все мои мысли.
– Их данные всегда яркие, громкие… и поверхностные. Опираться на них – верный путь к банкротству. Разумный руководитель всегда сверяет их с внутренней отчётностью. С цифрами, которые он проверил лично. С теми, чью методологию он понимает и чему доверяет. Внешний шум редко бывает полезнее внутреннего сигнала.
Я замираю, мысленно примеряя его слова к Сергею и Жанне.
«Внешний шум…» – это она. Ее ядовитые слова, презрительные взгляды.
«Внутренний сигнал…» – это Сергей. Его ужины, розы, смех над рассыпанным сахаром, его испачканная щека у принтера. Горячая ладонь на моем плече и сталь в голосе, когда он заступился за меня.
– А если боишься, что внутренняя отчётность… ошибочна? – тихо спрашиваю, выдавливая из себя свой главный страх.
Дарский почти незаметно усмехается.
– Риск есть всегда. Но вероятность ошибки в данных, которые вы собирали сами, всегда ниже, чем в тех, что вам навязывают сомнительные третьи лица. Особенно если их мотивы… прозрачны, как эта ночь.
Такси плавно останавливается у моего подъезда. Я уже открываю дверь, но оборачиваюсь, глядя на темное пятно на его уже не совсем безупречной рубашке. Стыд снова накатывает волной.
– Арсений… Я ещё раз хочу извиниться за ваш… э-э-э… невольный абстракционизм, – указываю на пятно. – Я оплачу химчистку, конечно.
Дарский смотрит на пятно, затем на меня. И в его глазах, к моему изумлению, мелькает редкая озорная искра.
– Не стоит. Я рассматриваю это как материальное подтверждение одного из самых… нетривиальных ужинов в моей жизни. Обычно на моих встречах льют только слова. Решительные действия ценятся выше.
На моих губах появляется слабая, но настоящая улыбка.
– Значит, записываем лангустина в «активы»?
– Как минимум в «нематериальные активы», создающие уникальную историю, – парирует Дарский. – Спокойной ночи, Надежда. И помните об отчетности. Сергей хороший человек. Поэтому я и веду с ним дела. – Он делает едва заметный кивок. – А эту рубашку я, пожалуй, сохраню. На память.
Он не улыбается, но его тон говорит сам за себя. Выхожу из машины и иду к подъезду, чувствуя, что обрела в его лице странного, но ценного союзника.
Возвращаюсь в свои шикарные апартаменты. Захожу внутрь, прислоняюсь спиной к холодной двери и закрываю глаза. Тишина. Гул города за окном кажется далеким.
Внутри больше нет той ледяной пустоты и желания плакать. Слова Дарского, как четкая финансовая модель, разложили все по полочкам в моей перепутанной голове.
«Внутренняя отчетность». Медленно прохожу в гостиную, подхожу к панорамному окну. Огни города, темная лента реки.
Что говорит мне моя внутренняя отчетность? Не ум, который шепчет о «недостойности» и «временной прихоти», а сердце? Предательское, глупое сердце безо всяких бухгалтерских уловок и сомнений верит Сергею.
Оно помнит не насмешки Жанны, а его тепло. Не слова «перегорает», а его взгляд, полный нежности, когда он смотрел на меня.
Его ярость была не от разоблачения, а от оскорбления, нанесенного мне. Это и есть те самые чистые, проверенные данные. Все остальное – информационный шум.
Скидываю туфли и иду босиком по прохладному полу. Чувствую, как с плеч спадает тяжесть, а в груди разливается странное трепетное спокойствие. Я ошиблась в нем.
Поверила шуму, а не сигналу. Но сейчас я снова слышу свой внутренний сигнал. Он тихий, но невероятно четкий.
Сажусь на край кровати и беру телефон. Пальцы уже не дрожат. Я набираю простое и искреннее сообщение:
Спасибо за ужин, Сережа…
И улыбаюсь. Просто так, потому что внутри стало светло и легко.
Иду в ванную, сжимая в руке мобильный. И тут он вибрирует. Сердце совершает кульбит в груди, но теперь это прыжок радости, а не паники.
Рад, что тебе понравилось, Надюша. 🙂
От этих слов по телу разливается тепло.
Я смотрю на свое отражение в зеркале. Глаза горят, щеки алые. В животе порхают бабочки. Я поправляю очки на переносице и, глядя на себя через знакомый розовый фильтр, с легкой уверенной улыбкой говорю вслух:
– Нет. Ещё рано. Эти очки ещё не разбились…