Только что царившая за столом спокойная, почти дружеская атмосфера разбивается в один миг. К нашему столику подходят двое: мужчина, похожий на Сергея, но с более наглым и развязным выражением лица, и… она. Та самая жгучая брюнетка из офиса.
Сердце совершает кульбит и замирает где-то в районе желудка. Все внутренности сжимаются в один тугой болезненный ком.
– Я вернулся! – громко объявляет мужчина, с силой хлопая Сергея по плечу. – А с Жанкой случайно встретились, решили поужинать. Не против, если мы присоединимся? Арсений, как всегда, изображаешь айсберг.
Вижу, как напрягаются мышцы на лице Сергея, а его поза становится защитной. Он инстинктивно двигается ко мне, прикрывая своим плечом. Этот жест не ускользает от брюнетки Жанны.
Она скользит по мне холодными и оценивающими глазами, и в них вспыхивает ядовитый интерес.
– О, Сережа, – сладким голосом начинает она, – я и не знала, что ты так… погружен в работу. Прямо в полевых условиях открываешь новые таланты. – Она переводит взгляд на меня, и ее улыбка становится оскорбительно-снисходительной. – Удачи вам, милая. К нему, знаете ли, нужен особый подход. Он быстро… перегорает.
Слово «перегорает» ошпаривает, словно кипяток. Оно попадает прямиком в мой самый главный страх. Что для Сергея Сибирского я всего лишь временная причуда, странная рыжая дурочка, которую он пытается приручить от скуки.
Кровь отливает от лица, и я чувствую ледяной холод в кончиках пальцев. Смотрю на Сергея, ищу в его глазах опровержение, но вижу лишь яростную, кипящую злость, направленную на эту женщину.
И эта молчаливая ярость – худшее подтверждение. Между ними было что-то серьезное. И теперь она здесь, чтобы напомнить о себе и забрать свое.
Брут Сергея тем временем с притворным, театральным восхищением оглядывает меня с ног до головы.
– Братец, я поражен! – восклицает он. – Ты, кажется, нашел ту, что сможет родить тебе целую баскетбольную команду! А вы, я смотрю, уже тренируетесь. Не стесняетесь в порциях. Настоящая продолжательница рода Сибирских!
От этой наглой, унизительной ремарки мне хочется провалиться сквозь землю. Я чувствую, как горит каждая моя веснушка, каждый лишний, по их мнению, сантиметр. Опускаю голову, желая только одного – исчезнуть.
Жанна ядовито хихикает:
– Ой, Леш, ну что ты! Она же сломает твоему брату хребет, такая пышка!
И тут Сергей меняется. Он кладет свою большую горячую ладонь мне на плечо, словно успокаивая.
Затем медленно поднимается во весь свой внушительный рост, и его широченные плечи вдруг кажутся настоящей стеной, готовой меня защитить.
– Ты прав, Алексей, – говорит тихо, но в его голосе такая сталь, что его братец вдруг начинает казаться совсем крошечным. – Я нашел женщину, которая станет матерью моих детей. А ты нашел ту, что станет причиной твоей благотворительности. Будешь платить психоаналитику, чтобы он лечил ее комплексы. Что касается хребта… – он поворачивается к Жанне, и его взгляд становится ледяным, острым, – то мой хребет достаточно крепок, чтобы носить на руках свою королеву. А мой сутулый брат, извини, Леша, вряд ли унесет даже твою сумочку.
В наступившей оглушительной тишине раздается ровный, безжизненный голос Дарского. Он наливает себе воды, глядя в пустоту перед собой.
– Кстати о благотворительности. Жанна, твоя задолженность по аренде помещения под СПА салон уже превысила все разумные пределы. Юристы готовят документы на завтра. Советую быть на связи. Или нет. Тебе же хуже.
Лицо Алексея сначала белеет, а затем багровеет от ярости. Он грубо хватает опешившую Жанну за руку и с силой тащит ее к выходу, шипя ей что-то сквозь зубы о «дорогих дурах».
А я сижу, пытаясь перевести дыхание.
Слова Сергея…
«Матерью моих детей». «Моя королева».
Они должны были согреть, обнадежить. Но все, что я слышу – это эхо слов Жанны. «Перегорает». Это последняя капля.
Я вдруг с ужасающей ясностью понимаю: вся эта его забота, ужины, розы, комплименты – это не ко мне. Не к Наде Пуговкиной.
Это часть его игры. Его охота. А я дичь, которую Сибирский пытается поймать и приручить, пока не появилась более достойная добыча.
Та, что соответствует его статусу. Как Жанна.
Мне нужно защищаться. Сейчас. Единственный способ – надеть обратно свою старую, проверенную надежную маску.
Когда невыносимая пара скрывается за дверью, я медленно поднимаюсь. Выпрямляю спину, собираю всю свою волю в кулак и смотрю на Сергея поверх розовых очков.
– Сергей Александрович, – говорю я своим самым строгим голосом. – Благодарю за ужин и… интересную беседу. Если вы не против, я, пожалуй, пойду. Завтра предстоит большая работа. – Намеренно делаю ударение на последних словах, проводя четкую границу. Я – аудитор. Он – директор компании-партнера. Все.
Дарский, словно тень, бесшумно поднимается.
– Позвольте, я вызову такси, Надежда. Вам вряд ли стоит оставаться одной. – Его тон не содержит ни капли сочувствия, лишь холодную практическую логику. И я бесконечно благодарна ему за эту возможность уйти без лишних сцен и унижений.
Но Сергей не сдается. Он резко встает, его стул громко скрипит по полу.
– Я отвезу, – заявляет твердо, его взгляд горит решимостью. Сибирский уже достает ключи из кармана.
Я качаю головой. Мягко, но неоспоримо.
– Нет, Сергей. Спасибо. Не надо. – Намеренно не называю его по отчеству, в моем голосе нет злости или упрека. Лишь усталость, почти мольба. Я смотрю Сибирскому прямо в глаза, позволяя увидеть всю мою уязвимость и боль. – Мне просто нужно… побыть одной. Пожалуйста.
Дарский, не дожидаясь дальнейших споров, делает звонок. Сергей замирает на месте, сжимая ключи в кулаке.
Он видит мою просьбу. И, к его чести, слышит ее. Сибирский не спорит, не давит, не настаивает. Он просто медленно кивает. И в его глазах я читаю не гнев, а досаду и… понимание.
– Хорошо, – тихо говорит он. – Как скажете.
Киваю ему в ответ, пытаясь натянуть на лицо слабую улыбку. Оставляя надежду, которую он, кажется, так жаждет.
– Доброй ночи, Сергей.
Разворачиваюсь и выхожу из ресторана, спиной чувствуя жар его взгляда. Я не оборачиваюсь. Сейчас я не сбежала, как тогда, утром.
На этот раз я отступила с поля боя, сохранив последние остатки достоинства и мудро оставив дверь приоткрытой.
Но почему же тогда на душе так пусто, горько… и так безнадежно холодно?