Глава 11

Ангелина

Просыпаюсь от странного ощущения. Тягучее, сладковатое томление во всем теле и… резкая, ноющая боль внизу живота. Открываю глаза. В комнате пасмурно, тихо, только слышно, как за окном капает с крыши после вчерашнего ливня.

Поворачиваю голову, и сердце замирает. Он спит. Денис. Его лицо в полумраке кажется таким юным, беззащитным. Темные ресницы подрагивают, губы чуть приоткрыты. Одной рукой парень крепко обнимает меня за талию, как будто боится, что я уйду.

И тут я чувствую что-то странное между бедер. Осторожно, стараясь его не разбудить, приподнимаюсь на локте и откидываю одеяло, которое мы накинули на себя, так и оставшись спать на мягком ковре.

На моих бедрах засохшие капельки.

Кровь.

Память накрывает волной, горячей и стремительной.

Его губы, руки, сильное тело. И его член. Огромный, разрывающий меня на части.

Боль, острая и обжигающая, сменившаяся потом чем-то… невероятным. Я зажмуриваюсь, чувствуя, как по щекам ползут предательские слезы.

Но это не слезы сожаления. Это… облегчение. Счастье. Я отдала себя ему. Этому несносному, но ранимому, самому настоящему мажору.

И не жалею. Ни секунды.

– Чего плачешь? Я был так плох? – слышу я его хриплый спросонья голос.

Открываю глаза. Денис смотрит на меня, его взгляд мутный от сна, но уже такой острый, пронзительный.

– Я… – голос срывается. – Нет. Просто.

Он следит за моим взглядом, опускает глаза на простыни. Замирает. Лицо его становится серьезным, почти строгим. Денис медленно садится, касается пальцами пятна, потом моей щеки, смахивая слезу.

– Боже, Анжи… Мне так жаль. Я не хотел причинять тебе боль.

– Знаю, – шепчу я, хватая его руку и прижимая к своей щеке. Его пальцы пахнут им и мной. – Я не жалею. Правда.

Он долго смотрит на меня, будто проверяя, не вру ли. Потом его лицо озаряется такой нежной, такой искренней улыбкой, что у меня внутри все переворачивается.

– Я тоже, – тихо говорит он. И целует меня. Сначала в лоб, потом в нос, потом в губы. Легко, почти несмело. – Ни капли не жалею. Мне было очень хорошо.

Мы молча убираем нашу импровизированную постель, и я веду его в маленькую ванную, чтобы смыть следы ночи. Стоим под теплыми струями душа вместе, и он просто держит меня в объятиях, гладя по мокрым волосам, пока вода не становится холодной.

Завтракаем на кухне. Делаю свой фирменный пышный омлет. Достаю оставшиеся пирожки с капустой. Сидим за столом, пьем чай. Сплетаем наши пальцы, словно боясь отпустить.

Говорим ни о чем.

– Васильич вчера так на меня косился, будто я его завтрак спер, – усмехается Денис, отламывая кусок пирога.

– Зато Степаныч уже вовсю к тебе на поклон ходит, – не могу сдержать улыбку. – Видимо, про сушки прознал. Только вчера Васильич застукал его у твоего забора. Тот так виновато захлопал крыльями, будто в шпионской драме участвует. Теперь у них, кажется, холодная война.

– А Пиксель с яблони слезал?

– Нет. Царствует.

Мы болтаем о ерунде, но каждый взгляд, каждое мимолетное прикосновение пальцев, когда я передаю ему соль, говорят о другом.

О том, что было ночью.

О том, что теперь между нами навсегда.

В воздухе пахнет травяным чаем, пирогами и нашим новым, хрупким счастьем.

Идиллия.

Она разбивается в один миг. Раздается противный, требовательный звонок его телефона. Денис морщится, достает его из кармана джинсов. На экране «Папа».

– Мне надо, – бурчит он и выходит на крыльцо, прикрывая за собой дверь.

Но я все слышу. Тонкие стены нашего дома ничего не скрывают.

– Да, пап… Нет, все в порядке. Дом цел. Да… – его голос звучит устало, покорно. Потом резко обрывается. – Что? Уже? Но я думал… В августе только билеты… Ладно. Понял. Да, я… свободен.

Сердце проваливается куда-то в пятки. Холодеют пальцы. Он уезжает. Конечно. Его ссылка подходит к концу.

А потом… столица, тусовки. Его настоящая жизнь.

– Понял, – снова говорит он, и в его голосе лед. – Передам. Пока, пап.

Линия обрывается. Тишина. Громкая, давящая.

Дверь скрипит. Денис возвращается в дом. Лицо каменное, закрытое. Садится напротив, отодвигает тарелку с недоеденным пирогом.

– Отец, – произносит, не глядя на меня. – Напоминает, что мне пора возвращаться. Послезавтра самолет. В Лондон. Какие-то проблемы с документами при составлении списков на новый семестр.

Я просто киваю. Сжимаю кулаки под столом.

Сделать вид, что мне все равно? У меня не получается. В горле стоит ком.

– Я слышала, – тихо говорю.

Денис поднимает на меня глаза. В них та же боль, что и у меня. Но еще злость. Бессильная злость.

– Ангелина, я… – начинает, но я его перебиваю. Мне страшно услышать то, что он скажет дальше.

– У тебя там жизнь. Веселье. А у меня тут… – я развожу руками, указывая на окно, двор, всю эту нашу маленькую вселенную. – Бабуля. Зорька. Гуси. Учеба в областном центре.

– Ты не понимаешь! – Денис резко встает, стул с грохотом падает на пол. – Там… там ничего этого нет! Там пустота! Одни понты и фейки!

– А здесь что? – вскакиваю, и боль, и обида вырываются наружу. – Реальность? Навоз и комары? Я же не наивная дура, Денис! Ты уедешь, забудешь. Вспоминать будешь как забавное приключение. Деревенскую дурочку, которая…

– Перестань! – он кричит, и в его голосе настоящая ярость. Он хватает меня за плечи, трясет слегка. Его пальцы впиваются в кожу до легкой боли. – Ты вообще не понимаешь, что между нами было? Да?

– А что между нами было? – вырываюсь я, и голос срывается на фальцет. Слезы уже текут ручьем, я даже не пытаюсь их сдержать. – Секс? От скуки? Ночью во время грозы? Это твоя настоящая жизнь? Это то, что ты заберешь с собой в Лондон?

Он отскакивает от меня, будто ошпаренный. Его лицо искажается от боли и гнева.

– Да! Именно это! – рычит он. – Это самое настоящее, что было в моей жизни! А ты… ты просто ищешь повод меня оттолкнуть! Чтобы было не так больно, когда я уеду!

– Молчи! – я почти визжу, хватаю со стола первую попавшуюся чашку и швыряю ее на пол. Она разбивается с оглушительным треском. – Просто уезжай! Уезжай к своей прекрасной жизни! К своим наманикюренным столичным куклам! Я тебя не держу!

Мы стоим и тяжело дышим, словно бежали стометровку. На полу осколки фарфора и лужица холодного чая. Снаружи доносится встревоженный гогот Васильича.

И вдруг я вижу, как гнев сходит с лица Дениса, сменяясь такой безысходной тоской, что мне хочется кричать.

– Вот и славно, – тихо, почти беззвучно говорит он. – Как раз и собирался.

Разворачивается и идет к двери. Его спина напряжена. Он не оборачивается.

Я не зову его назад.

Дверь захлопывается.

Остаюсь одна посреди кухни. Вся дрожу, глядя на осколки на полу.

Понимаю, что мы только что разрушили что-то хрупкое и прекрасное.

И сделали это сами. Потому что иначе расставаться было бы еще больнее.