Глава 12

Ангелина

Черный «Лексус» уезжает вечером, поднимая клубы пыли. Денис даже не зашел. Не попрощался. Не оглянулся. Я стою у калитки и смотрю ему вслед, пока машина не скрывается за поворотом, а потом еще долго, пока не стихает звук мотора, растворившийся в вечерней тишине.

Из-за плеча раздается тихий вздох. Бабушка.

– Молодежь… Вечно рубите сплеча. Жарко, да быстро остываете. Оба пожалеете, что в ссоре разъехались.

Я не отвечаю. Просто разворачиваюсь и иду в дом. Слез нет. Там, внутри, просто пустота. Большая, черная и холодная.

Весь следующий день – это сплошная пытка. Я как зомби хожу по дому, копаюсь в огороде, пытаюсь читать.

Бесполезно.

Каждая клеточка помнит его.

Здесь он кормил гусей сушками. Там мы сидели на скамейке. А вон там, у речки… Я сжимаю пальцами виски, пытаясь выгнать его оттуда. Не выходит.

К вечеру меня накрывает по-настоящему. Рыдаю, уткнувшись лицом в подушку, которая до сих пор пахнет его парфюмом. Больно. Так больно, что кажется, ребра не выдерживают и вот-вот треснут.

– Анжи! Эй, соседка! – снаружи раздается знакомый оклик.

Вытираю лицо, стараясь привести себя в порядок. За калиткой стоит Кузьма. В руках держит связку только что пойманной рыбы.

– Идем прогуляемся до речки, свежим воздухом подышим. А то сидишь тут, вся поникшая.

Мне не хочется никуда идти. Хочется лечь и умереть. Но я понимаю, что так нельзя. Нужно жить дальше.

Накидываю теплый вязаный кардиган и выхожу.

Идем молча. Я чувствую на себе тяжелый, изучающий взгляд друга детства.

– Ну что, выкладывай, – наконец говорит Кузя, когда мы останавливаемся у старого пляжа. – Что случилось-то? Тот столичный… обидел?

Я молчу, сжимая кулаки в карманах кардигана.

– Анжи, да я же вижу, что ты вся извелась. Говори. Как другу.

От его тихого, спокойного тона что-то обрывается внутри.

– Он уехал, – выдыхаю я, и голос предательски дрожит. – Мы поругались. И он уехал. Навсегда.

– Из-за чего поругались-то? Из-за ерунды, наверняка.

– Он… он мажор! У него там жизнь другая! Лондон, учеба… А я тут! С гусями и ведрами! – слова вырываются лавиной, горячие и бессвязные. Рассказываю все. Про его отца, про звонок, про нашу дурацкую, жестокую ссору. – Мы просто испугались… что это все неправда. Что это не может быть по-настоящему.

Кузьма слушает молча, кивая. Потом тяжело вздыхает.

– Дурочка ты, Анжи. Большая дурочка.

– В смысле? – я удивленно поднимаю на него глаза.

– Да в том, что поддалась на эмоции! Я видел, как он на тебя смотрит. Это не взгляд «на одну ночь». Это… – он ищет слова, – это по-настоящему. Так смотрят, когда влюблены по уши. Без памяти.

– Ты вообще на чьей стороне? – возмущаюсь я. – Ты же его терпеть не мог! Он твой любимый УАЗик драндулетом назвал.

– Я терпеть не мог его понты, – поправляет меня Кузьма. – А его… его отношение к тебе нет. Это видно было за версту. Он тут переродился благодаря тебе. И ты тоже. Вся засияла так, как не сияла никогда.

Он замолкает, смотрит на воду, темную и неподвижную.

– Я, вообще-то, сам в тебя давно влюблен, Анжи. С детства. Думал, подрастешь… Ну, ты поняла.

От его признания у меня перехватывает дыхание. Даже не знаю, что сказать.

– Но когда я увидел, как ты на него смотришь… Все понял. Ты на меня никогда так не смотрела. Как на него. Так что езжай к нему, дуреха. Не упрямься. Хочешь, завтра отвезу на вокзал? На своем драндулете.

– Кузя… я…

– Ничего, – он машет рукой, и на его широком лице появляется грустная улыбка. – Я друг. И лучшей подруге я желаю счастья. А твое счастье там, в городе, с этим несносным мажором. Так что действуй.

Он разворачивается и уходит, оставляя меня одну на берегу с этой новой, безумной мыслью в голове.

Вечером я иду на разговор с бабушкой. Откровенный. Со всеми остановками.

– Бабуль… я… я хочу поехать. В Москву. К Денису.

Бабушка Виола откладывает вязание. Смотрит на меня своими острыми, всевидящими глазами.

– Решила, значит? – вздыхает она. – Город – он другой, Анжи. Я-то знаю. Сама когда-то туда рвалась. Стихи читала в модных клубах, вся в шелках и блестках. А потом эта тусовка… она перемалывает и выплевывает. Съедает душу, оставляет одну шелуху. Я сбежала оттуда, чтобы сохранить себя. Чтобы остаться живой.

Я знаю эту историю. Но слышать это сейчас от нее, больно и страшно.

– Я не за стихами и тусовками, бабуль. Я за ним.

Бабушка смотрит на меня долго-долго. Потом ее лицо смягчается. Она подходит, гладит меня по волосам.

– Вся в мать. Упрямая, сердцем вперед. Ну что ж… Поезжай. Себя не обманешь. Только смотри… – ее голос становится строгим, – если что, ты всегда знаешь, где дом. Тут тебя всегда ждут. И гуси, и я.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувших чувств.

На следующее утро я пакую небольшой рюкзак. Бабушка сует мне в руки сверток с пирогами и деньги, отложенные «на черный день».

– Звони, как доедешь. И передай Дениске… что я его жду в гости. На пироги. И папашу его непутевого. И Гордеюшку с Машуней, с их сыночком.

Я обнимаю бабулю, что есть сил. Целую в морщинистую щеку, пахнущую тестом и родным домом.

Пишу Кузьме.

Утренняя электричка увозит меня из Верхних Прудищ. Я смотрю в окно на уплывающие назад поля, луга, знакомые крыши. Сердце колотится от страха и безумной, сумасшедшей надежды.

Я еду. К нему. Глава 13

Денис

Музыка бьет по барабанным перепонкам, вышибая мозги. Свет неона слепит глаза.

Вокруг давка из разгоряченных тел, которые трутся друг о друга в такт примитивному биту.

Девчонки в ультракоротких платьях смотрят на меня голодными, хищными взглядами, томно облизывая блестящие от коктейлей губы.

Мой лучший друг Клим тычет меня локтем в бок, крича прямо в ухо:

– Деня, смотри, справа! Блондинка-модель! На тебя пялится, как ненормальная! Давай, тащи ее в VIP, там диван свободный!

Я отстраняюсь. От его дыхания пахнет дешевым виски и ложью. Вся эта тусовка, еще неделю назад казавшаяся смыслом жизни, сейчас выглядит дешевым, крикливым цирком.

А Клим – клоуном.

Эти девки – пластиковыми куклами.

– Отстань, – хрипло бурчу я и отворачиваюсь к стойке, заказываю еще виски. Двойной, без льда. Чтобы горело.

– Ты чего такой скучный? – не унимается Клим. – В деревне тебя там чем-то отравленным кормили, что ли? Расслабься! Ты же дома!

Дома?

Я смотрю на этот фальшивый рай из хрома, неона и притворных улыбок.

И вижу другое. Утро. Игра солнечных лучей на ситцевом платье. Злые гуси. Запах свежескошенной травы и пирогов.

Ее смех, тихий, как шелест листьев.

Любимые глаза, огромные, испуганные и доверчивые, в свете молнии.

Я люблю тебя. И эту дурацкую деревню. Этих идиотских гусей. И тебя. Больше всего тебя.

Залпом опрокидываю виски. Оно обжигает горло, но не может растопить лед внутри. Ничто не может. Здесь, в самом эпицентре веселья, я абсолютно одинок. Как никогда.

– Все, я пошел, – сообщаю Климу, который уже обнимается с той самой блондинкой.

– Куда?! Ты чего? Только же началось!

– Гусь позавчера так на меня косился, будто я его завтрак спер, – внезапно говорю я ему. – А его напарник уже бегал ко мне за сушками. Предатель, но милый.

Клим смотрит на меня как на ненормального.

– Ты точно тронулся, братан. Эта деревня тебе мозги в жижу превратила?

Нет. Вернула на место. Навсегда.

Я вываливаюсь из клуба на холодный ночной воздух. Москва никогда не спит, она оглушает тебя гудками машин, витринами, спешащими куда-то людьми. Я сажусь в свой «Лексус», вжавшись в кресло.

Яростно бью кулаком по рулю. Она сейчас… где? Моет посуду? Кормит этих чертовых гусей? Смотрит на звезды и ненавидит меня?

Боль сжимает горло так сильно, что начинаю задыхаться. Ангелина. Я не могу без нее. Это не фигура речи. Это физическая потребность.

Будто вырвали кусок сердца, легкого, пару ребер выломали. Я не выживу без ее улыбки, добрых упреков, без нежных пальцев на моей коже.

Срываюсь с места и несусь по ночному городу. Не домой. В особняк к отцу.

Его строгий кабинет залит мягким светом настольной лампы. Папа в халате, читает финансовый отчет. Смотрит на меня поверх очков.

– Денис? Что случилось? Ты же должен быть в клубе, отдыхать после деревни.

Я останавливаюсь посреди кабинета, весь грязный от дорожной пыли, пропахший клубом и отчаянием.

– Пап. Я не поеду в Лондон.

Отец медленно снимает очки, откладывает бумаги.

– Объясни.

– Я… я встретил девушку. Там, в Прудищах. Ее зовут Ангелина. – Произношу имя вслух, и оно обжигает губы, как самый крепкий алкоголь. – Я не могу без нее. Мое сердце… оно просто не бьется, если ее нет рядом. Я не могу дышать. Я пытался сегодня… все как раньше. Но это пустота. Громкая, яркая, дорогая пустота. А там… в этой деревне, там все настоящее. И она настоящая.

Я замираю, готовый к урагану. К гневу, упрекам, напоминанию о долге, карьере, обязательствах.

Но отец молчит. Долго-долго смотрит на меня. А потом… улыбается. Широко, по-настоящему. Я не видел такой улыбки у него лет десять.

– Наконец-то, – тихо произносит.

– Что? – я не понимаю.

– Наконец-то ты понял самую главную в жизни вещь, сынок. Что все эти клубы, деньги, связи – прах. Они ничего не стоят, если у тебя нет того единственного человека, ради которого ты готов просыпаться каждое утро. Идти за сердцем – это не слабость. Это единственная сила, которая имеет значение.

Я просто стою, не в силах вымолвить ни слова.

– Сдавай билеты, – отец машет рукой. – Учись здесь, если хочешь. Разберись со своими чувствами. Привези свою зазнобу познакомиться. Маша уже все про нее рассказала. Говорит, чудо-девушка.

Я смеюсь. Смеюсь сквозь подступающие слезы облегчения. Это сон?

– Спасибо, пап… Я…

– Иди, – он снова надевает очки, возвращается к отчетам, но я вижу, как он пытается скрыть улыбку. – Выспись. Ты выглядишь ужасно.

Наутро за завтраком сталкиваюсь с Гордеем. Он уже в курсе.

– Ну что, братишка, попался, да? – хлопает меня по плечу. – Деревенская магия, я же предупреждал.

– Это сильнее магии, – честно говорю я. – Я… я хочу на ней жениться, брат. Хочу детей. Дом. Тот самый, в Прудищах. Или другой. Нет, лучше другой! Если она только простит меня. Если примет назад.

Гордей становится серьезным.

– Если любит, то примет. Дерись. За свое счастье нужно бороться, братишка.

Несусь в Прудищи как сумасшедший, обгоняя все машины на трассе. Сердце колотится в такт дворникам. Я повторяю про себя речь, тысячу раз прося прощения.

Подъезжаю к ее дому… и замираю.

Калитка закрыта на амбарный замок. Дом темный, окна зашторены. Во дворе нет ни гусей, ни кота, ни мычания Зорьки. Пусто. Совершенно пусто. Как вымерло.

– Нет… – шепчу я, вжимаясь в решетку калитки. – Нет-нет-нет…

Я падаю на колени прямо в грязь, в дорогой брендовой одежде.

И, наконец, разрешаю себе то, что не позволял все это время. Рыдаю. Громко, по-детски, уткнувшись лицом в холодное железо калитки.

Все кончено. Она уехала. Навсегда. Я опоздал.

– Эй, мажор.

Рядом стоит Кузьма. В руках держит огромную, только что пойманную рыбину. Смотрит на меня без злобы. Скорее с пониманием.

– Провалил все, да? – кивает он на запертый дом.

– Она уехала, – хрипло говорю. – Я все испортил.

– Мужик должен быть настойчивым, – говорит Кузьма, бросая рыбину на землю рядом со мной. – Не всегда с первого раза получается. Иногда и со второго, и с десятого не получается. Но если это твое, надо биться. До конца.

Я смотрю на него, на этого простого деревенского парня, который еще недавно был моим соперником.

– Почему ты мне это говоришь?

– Потому что я ее люблю, – отвечает. – А значит, хочу, чтобы она была счастлива. А счастлива она только с тобой, несмотря ни на что. Так что хватит хныкать, как девчонка. Ищи ее и вымаливай прощение.

Он разворачивается и уходит. А я остаюсь сидеть в грязи, смотря ему вслед. Рыба так и остается лежать рядом.

Некогда враги. А теперь… почти что друзья.

И тут слышу скрип. Оборачиваюсь. По дороге идет Виола Гавриловна. В платочке, с корзинкой.

– Денис? Ты чего это тут в грязи валяешься? Место застолбил? Рыба зачем? – строго спрашивает она.

– Виола Гавриловна! – я вскакиваю, готовый упасть перед ней на колени. – Где Ангелина? Я… я люблю ее! Больше жизни! Я все понял! Я не поеду в Лондон, останусь здесь, буду работать, чего угодно! Только скажите, где она?!

Бабушка смотрит на меня, и в ее глазах мелькает то ли укор, то ли жалость.

– Удрала. В Москву. Тебя искать. С утра пораньше. Говорит, не может так оставить.

У меня подкашиваются ноги. Она… в Москве? Пока я тут рыдал в грязи, она мчалась ко мне? Какой позор, мать вашу!

– Но…, но дом заперт… животные…

– В амбар их загнала на время. А сама к Машке пошла, чайку попить, новости обсудить. А ты уже тут как тут.

Я начинаю безумно смеяться, чувствуя, как тяжелый камень падает с души.

– Так вы… вы не против? Что я… с ней?

Виола Гавриловна вздыхает.

– Сложно сказать. Намается моя девочка с таким, как ты. Сердце у тебя горячее, да ум короткий. Но раз уж ты сам это понял… – она подходит, открывает калитку. – Заходи. Пирожки еще теплые. Будешь есть и думать о своём поведении. А потом будем звонить внучке моей и докладывать, что её непутевый у калитки нашелся.

Мы заходим во двор, Виола Гавриловна набирает Анжи. Но абонент не абонент. Я волнуюсь, порываюсь сорваться обратно.

– Жди здесь, – строго говорит Виола Гавриловна, – не отыскав тебя, моя внучка вернется. А мне как раз нужно еще дров нарубить и коровку напоить…