Глава 9

Денис

Я стою у окна в дедовском доме, пью кофе, который, наконец-то, от научился варить так, чтобы он не напоминал грязную жижу, и наблюдаю за тем, как Ангелина кормит тех самых демонических гусей.

Утро.

Солнце уже припекает, на ее простом ситцевом платье играют блики. Она что-то напевает, и этот звук доносится до меня через открытую форточку. Тихий, мелодичный.

Идиллия, блядь.

И тут весь кайф разбивает рык мотора. Какого-то древнего, раздолбанного УАЗика, который, кажется, вот-вот развалится на ходу.

Драндулет останавливается прямо у калитки дома Ангелины. Из него вылезает… гигант. Широкоплечий, в засаленной футболке, которая натянута на бицухи размером с мою голову. Должно быть, местный.

И Ангелина… выходит и улыбается ему. Широко, по-настоящему. А этот деревенский Геракл смотрит на нее, как кот на сметану.

Потом этот гад кружит ее, и девушка смеется звонко, ее голос словно нежные хрустальные колокольчики.

– Кузьма, отпусти! Хватит! – вырывается, а я сжимаю кружку так, что она чуть не трескается.

Что это? Ревность?

Да быть не может.

Но черт возьми, когда этот увалень Кузьма кладет свою лапищу Ангелине на плечо, что-то щелкает у меня внутри. Холодное и колючее.

Стискиваю зубы до скрипа.

Да, блядь, я ревную! И очень сильно!

Вечером Виола Гавриловна с тем самым своим хитрющим прищуром сообщает, что у соседей посиделки у костра. Мол, Кузьма с рыбалки вернулся, наловил карасей для ухи, всю молодежь собирает.

– Тебе, Денис, тоже надо людей посмотреть, себя показать. А то, что ты тут один сидишь?

Являюсь, конечно. Из принципа. В джинсах и простой черной футболке, но даже тут, в пыли у костра, чувствую себя немного инопланетянином. Все такие простые, знакомые друг с другом с пеленок.

А я столичная диковинка.

Кузьма сразу берет меня в оборот. Сидит напротив, обнимает за талию какую-то румяную девку, но глаза его впиваются в меня.

– Ну что, мажор, – хрипит он, отхлебывая из кружки что-то мутное и крепко пахнущее. – Как наши хоромы? Небось, в обморок падаешь от такой роскоши?

Все затихают. Ждут, что я буду оправдываться или огрызаться. Даже Ангелина, сидящая чуть поодаль, смотрит на меня с любопытством.

Мои губы медленно растягиваются в ухмылке. Широко, как учил отец для деловых переговоров.

– Знаешь, Кузьма, после московских пробок тишина тут – просто сказка. А вот твой УАЗик – это да, настоящая экзотика. Такие в столице только в музеях увидишь. Заводится еще сам или уже только с молитвой?

Кто-то сдерживает смешок. Кузьма хмурится, его девка фыркает.

– Зато свой, не папин, – огрызается он.

– Ну, папа мой тоже с чего-то начинал, – парирую я, пожимая плечами. – Может, и у тебя когда-нибудь «Лексус» будет. Лет через двадцать. Если кур не будешь воровать.

Смех становится громче. Кузьма краснеет, отводит взгляд. Моя победа. Но почему-то она кажется пустой. Потому что Ангелина не смеется. Она смотрит на меня с каким-то непонятным разочарованием.

Позже, когда все немного разбредаются, я нахожу ее у самых ворот на деревянной скамеечке. Сидит одна, смотрит на звезды.

– Что, надзиратель, мое выступление не оценила? – подсаживаюсь нагло, стараясь, чтобы голос звучал легко.

– Зачем ты так? – девушка поворачивается ко мне. В ее глазах нет гнева, только усталость. – Он просто пытался по-своему познакомиться. Кузя не плохой.

Пфф! Кузя!

– Он пялится на тебя, как на свой будущий приз, – вырывается у меня. Голос срывается, выдавая все, что я пытался скрыть. – А ты ему улыбаешься.

Ангелина смотрит на меня, и ее лицо постепенно меняется. Уходит обида, появляется… понимание?

– Ты что, ревнуешь? – ее шепот полон изумления.

Я отвожу взгляд. Гордость не позволяет признаться. Но молчание говорит громче всяких слов.

– Денис… Он просто друг детства. А твоя жизнь там… У тебя, наверное, таких «Ангелин» в каждом районе.

Я замираю. Вот оно. Простое, деревенское, но такое точное попадание в самую суть.

– Нет, – тихо говорю я, и это слово обжигает горло. – Ни одной.

Она смотрит на меня, не понимая.

– Там… все не так, как я кричал отцу: «Жить на всю катушку». Клубы, выпивка, девочки в коротких платьях, которые смеются над твоими дурацкими шутками, потому что у папы есть «Лексус». Это пустота, Ангелина. Громкая, яркая, дорогая пустота. Там все друг другу никто. И я… я там самый одинокий человек на свете.

Говорю это, смотря в землю. Впервые вслух. Не для того, чтобы произвести впечатление. А потому что не могу молчать.

Пальцы Ангелины неожиданно касаются моей руки. Легко, осторожно.

– А здесь? – шепчет девушка.

Я поднимаю на нее глаза. В темноте лицо Ангелины кажется бледным, глазищи – огромными.

– Здесь… я сжег яичницу. Со мной подрались гуси. Я чуть не отрубил себе ногу топором. И… я впервые за долгое время не чувствую себя одиноким.

Она не убирает руку. Тонкие пальцы все так же лежат на моем запястье, и это прикосновение жжет сильнее огня.

– Потому что здесь все настоящее, – так же тихо говорит Ангелина. – И гуси, и яичница, и… ты.

Я смотрю на ее губы. Они так близко. Весь мой столичный лоск, вся натренированная уверенность куда-то испаряются. Остается только дрожь и дикое, всепоглощающее желание.

Медленно, будто боясь спугнуть, наклоняюсь к ней. Ангелина не отстраняется. Лишь прикрывает глаза. Разрешая мне…

И наши губы встречаются.

Неловко. Нежно. Совсем не так, как я целовал других. Не для галочки или поста в соцсетях. Это дрожащее, неуверенное прикосновение переворачивает весь мой мир с ног на голову.

Оно пахнет дымом, лесной земляникой и чем-то бесконечно чистым.

Нежно раскрываю ротик девушки, проскальзываю туда языком. Без напора. От сладкого вкуса Ангелины голова кружится.

Мы отрываемся друг от друга одновременно, запыхавшиеся. Я смотрю на нее, и сердце колотится где-то в висках.

– Извини, я… – начинаю.

– Молчи, – она прерывает меня и тонкими пальчиками сжимает мою руку крепче. – Просто молчи.

И мы сидим так в темноте, плечом к плечу, и тишина между нами громче любых слов.