Глава 14

Ангелина

Колеса электрички выстукивают одно и то же: «ду-ра, ду-ра, ду-ра». Я и есть дура. Полная и окончательная. Сижу, уставившись в замызганное окно, за которым мелькают унылые подмосковные леса.

Я ищу иголку в стоге сена.

Нет, я ищу космический корабль в другой галактике.

Мажора, сбежавшего от меня, в многомиллионной Москве.

Но сдаваться не в моих правилах. Бабушка не зря говорила, что я вся в мать. Упрямая.

Достаю телефон. Батарея на последней черте, но я должна успеть. Ищу рейсы в Лондон. Сегодня. Утро. Сердце замирает. Всего один прямой рейс. Вылет через три часа.

– Да! – чуть не кричу я в полусонный вагон, получая осуждающие взгляды.

Аэроэкспресс. Я мчусь на него со всех ног. В голове рисуются дурацкие, пафосные сцены из фильмов: бегу по трапу, Денис оборачивается, мы бросаемся друг к другу…

Чушь. Но другого плана у меня нет.

И вселенная, кажется, решила проверить мое упрямство на прочность. Поезд внезапно останавливается в тоннеле. Голос диктора, хрипящий от статики, извиняется за «небольшую задержку». Минуты кажутся вечностью. Я кусаю губы до крови, чтобы не зареветь от бессилия.

Когда мы, наконец, подъезжаем к аэропорту, я вылетаю из вагона и несусь по бесконечным коридорам, как спринтер на олимпиаде.

Ноги подкашиваются, в боку колет.

Блин! К стойке регистрации уже никого не подпускают.

– Денис Демин! – задыхаясь, кричу я девушке в униформе. – Он прошел уже? Высокий, темноволосый…

Она смотрит на меня с вежливым сочувствием.

– Девушка, регистрация на рейс закрыта. Пассажиры уже на посадке.

Я отскакиваю от стойки и бегу к огромному окну, за которым видны взлетные полосы. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Глаза сами выискивают тот единственный самолет. И вот он. Пристыкованный трап.

Я не могу видеть лица в иллюминаторах, но знаю – он там.

Стою и смотрю, как трап отъезжает, как люк закрывается. Как огромная махина начинает медленно отползать от терминала.

В горле комок, такой большой, что не продохнуть. Самолет разворачивается, набирает скорость на полосе и отрывается от земли.

Уносит моего мажора. Мое глупое, наивное счастье. Навсегда.

Телефон издает предсмертный писк и гаснет.

Тихо плачу. Прямо тут, у стекла. На меня косятся сотни людей, но мне все равно. Я упустила его. Просто позволила ему улететь.

Обратная дорога – это путешествие в ад. Тот же аэроэкспресс, та же электричка.

Я – пустая оболочка. В голове – вата, в сердце – выжженное поле.

Сажусь в душный, пропахший потом и дешевым парфюмом автобус до Прудищ. Не могу сдержать слез. Они текут сами по себе, тихие, горькие.

На меня смотрят. Одни с любопытством, другие с сочувствием. Пожилая женщина в платочке, сидящая напротив, копается в своей сумке и протягивает мне карамельку в смятой обертке.

– На, детка, съешь. Сладкое помогает. Ты вся такая сахарная, как эта конфетка. Все наладится.

Я молча беру карамельку. Сжимаю ее в ладони. Ее доброта ранит еще сильнее.

Выхожу на своей остановке. Ноги тяжелые, как из чугуна. Иду по пыльной дороге, и каждый шаг дается с трудом. Сердце разрывается от тоски. Вот он, наш магазин. Место, где все началось.

Останавливаюсь. Закрываю глаза. Я снова вижу его. Высокомерного, злого, бросающего окурок. Слышу свой собственный яростный крик. Как же давно это было. И как же невыносимо больно сейчас.

Мне так плохо без него! Так пусто.

Автоматически разворачиваю карамельку. Обертка выскальзывает из пальцев и падает на землю. Я смотрю на нее, не в силах даже наклониться. Просто смотрю. Символ моей потерянной надежды. Валяющийся в пыли.

И тут со стороны деревни раздается голос. Хриплый, знакомый до боли.

– Ну и что мы тут свинячим? В нашем заповеднике?

Я замираю. Это галлюцинация? От горя. От усталости.

Медленно-медленно поднимаю взгляд.

И не верю своим глазам.

Он стоит. Мой мажор. Его дизайнерские джинсы в пыли и пятнах, дорогущие кроссовки слегка порваны. Футболка мятая.

В одной руке Денис сжимает какую-то бумажку. Волосы взъерошены. А глаза… Глаза горят. Так же, как тогда у речки. Темные, горячие, полные любви и усмешки.

– Ты… – это все, что я могу выдохнуть. – Ты же улетел…

– Передумал, – он пожимает плечами, как будто речь идет о смене марки кофе. – В последний момент. Понял, что не могу. Потом вернулся, а тебя нет. Я тут уже часа четыре жду. Виола Гавриловна мне список покупок вручила…

Он делает шаг ко мне. Я отступаю. Нет. Это не может быть так просто. Слишком много боли.

– Ты… сволочь! – вырывается у меня. И моя ладонь сама по себе взлетает и со всего размаху бьет его по щеке.

Звук пощечины оглушительно громкий в деревенской тишине. Денис даже голову не отводит. Просто стоит и смотрит на меня. И в его глазах я читаю не гнев, а понимание. И боль. Такую же, как у меня.

– Заслужил, – тихо говорит он. – Еще есть?

Вместо ответа я бросаюсь к нему на шею. Его губы находят мои с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.

Это не нежный поцелуй примирения.

Это поцелуй-шторм.

Поцелуй-война и поцелуй-мир одновременно.

Денис жадно, почти яростно исследует мой рот, его язык властно требует ответа. Я отвечаю ему с той же страстью, стискивая пальцами его волосы, прижимаясь всем телом.

Я чувствую вкус его кожи, соль своих слез и что-то новое, дикое, первобытное. Денис сжимает меня так крепко, что ребра трещат, но мне не больно.

Мне нужно, чтобы он никогда не отпускал.

Он отрывается от моих губ, чтобы перевести дух, и начинает покрывать жадными, влажными поцелуями мои лицо, шею, плечи.

– Я тебя люблю, я идиот, я никуда не еду, только не прогоняй, – он бормочет между поцелуями, его слова горячие, как ожог. – Я все понял. Ты мой дом. Ты мое все.

Он снова находит мои губы, и этот поцелуй уже медленнее, глубже, слаще. В нем обещание. Обещание навсегда.

Внезапно Денис подхватывает меня на руки и кружит. Я визжу и смеюсь, обвивая сильную шею, и снова плачу, но теперь это слезы абсолютного, оглушительного счастья.

Сзади раздается недовольный, знакомый до боли гогот.

Мы замираем.

Посреди дороги, как самый настоящий страж нравственности, стоит Васильич. Он смотрит на нас с самым суровым осуждением.

Денис и я переглядываемся. И через секунду оба уже хохочем, не в силах остановиться. Мой мажор не отпускает меня, так и держа на руках, и целует снова.

– Все в порядке, старик, – говорит Денис гусю, отрываясь от моих губ. – Я свою самку домой несу. В свой заповедник.

Васильич что-то неодобрительно бормочет себе под нос и важно удаляется, видимо, решив, что мы безнадежны.

А мы просто стоим посреди дороги, обнявшись. Двое дураков, которые, наконец-то, нашли друг друга. И наш заповедник – целый мир.