Понедельничное утро в бассейне обычно проходит расслабленно: атлеты медленно «перезагружаются» после выходного. Но сегодня атмосфера в центре водных видов спорта была гуще, чем туман за окном.

— Отсевы в команде пловцов, — шепчет мне Бри. Ее бледное лицо напряжено, она сосредоточенно обматывает запястье тейпом. — Формируют окончательный состав.

— Уже?

— Сама каждый год удивляюсь, как быстро наступает этот момент.

В раздевалке веселость пловцов кажется натянутой, и я гадаю, как они с этим справляются. Неужели я единственная, кто плачет в душе, задыхается от нехватки воздуха и открывает холодильник в надежде найти там портал в какую-нибудь Нарнию, где соревновательный спорт запрещен законом?

И немецкий тоже.

По пути на завтрак я слышу:

— Скарлетт. Есть минутка?

Это Лукас — ну конечно. Больше никто не называет меня по имени. Я замираю в холле «Эйвери», стараясь не краснеть и не вспоминать, сколько раз я вчера проверяла телефон, почту и даже обычный почтовый ящик в ожидании весточки от него. Марьям даже спросила, не нанюхалась ли я клея, что привело к двадцатиминутному спору о том, сочтет ли это Антидопинговое агентство США нарушением.

Я могла бы притвориться, что за те сутки, которые он меня игнорировал, я передумала, но это бы его только рассмешило.

— Конечно.

Я подхожу ближе. Волосы еще влажные после тренировки. Веснушки рассыпаны по носу и скулам. Компрессионная футболка выгодно подчеркивает его мощные руки и — еще больше — грудь.

— Всё в порядке?

— Ты знакома с Йоханом? — Он указывает на парня рядом с собой, в котором я узнаю Второго Шведа. Тот выглядит как кузен Лукаса, только блондин.

— Я Скарлетт, приятно познакомиться.

Я улыбаюсь и протягиваю руку. Он пожимает ее, но при этом замечает:

— Мне тоже очень приятно, но мы уже знакомы.

Черт.

— Оу. Эм, точно, конечно, я просто…

— Не принимай на свой счет, Йохан. Она и наше знакомство не сразу вспомнила.

Улыбка Лукаса — нечто среднее между дразнящей и нежной — заставляет меня вспыхнуть. Они с Йоханом обмениваются парой фраз на шведском. Йохан кивает и улыбается мне так, будто мы не просто «дважды знакомые», а старые друзья. Будто он знает обо мне что-то такое.

Я смотрю на них, задрав голову. Они могут обсуждать фондовый рынок, дактилический пентаметр или размер моей груди — я всё равно не пойму. Мне послышалось слово «тролль»?

— О чем это вы? — спрашиваю я Лукаса, когда Йохан уходит.

— Он спросил, вместе ли мы.

Интересно, он знает, что Лукас расстался с Пен?

— И что ты ответил?

— Правду.

— И в чем она заключается?

Я начинаю подозревать, что разговор заканчивается тогда, когда Лукас Блумквист решает, что с него хватит, потому что он не отвечает. Вместо этого он лезет в свой карман и протягивает мне листок бумаги, сложенный вчетверо. Я разворачиваю его и…

О господи.

Щеки полыхают, я прижимаю листок к груди. Сердце колотится о ребра так, будто пытается их проломить.

— Знаешь, что это? — спрашивает он обыденным тоном, будто речь о вычислении молекулярной орбитали, а не о…

— Пока, Люк! — мимо проходит группа пловцов.

— Увидимся, Шведик! — добавляет другой, плетясь следом.

— Отличная работа сегодня, ребята, — бросает им Лукас. Затем, всё еще глядя на товарищей, но уже тише, добавляет: — Дыши, Скарлетт.

Я пытаюсь. Честное слово, пытаюсь, но это непросто.

— Нам нужно будет над этим поработать, — говорит он.

— Над ч-чем? — выдавливаю я.

— Над твоей привычкой отключать жизненно важные органы при любом сюрпризе. Твои нейроны не выдержат столько приступов гипоксии.

Мы стоим посреди вестибюля нашего места работы. Голос Лукаса низкий и теплый. А у меня в руке…

В моей руке список самых грязных вещей, которые два человека могут сотворить друг с другом.

— Знаешь, что это? — терпеливо повторяет он.

Я киваю, заставляя себя сделать глубокий вдох. «Вот тебе, мозг, немного кислорода, глюкозы и… порно?»

— Да, я знакома с форматом.

Просто это было внезапно. И я не виновата, что первым делом мой взгляд упал на «шибари». Это радикальная смена курса: от туманных разговоров о сексе к бумажке, на которой гордо красуется «DDLG»("Daddy Dom/Little Girl". Это динамика отношений, в которой один человек берет на себя доминирующую и отеческую роль)

— Когда-нибудь пользовалась таким?

— Не совсем. Я…

По правде говоря, я их изучала. Читала от корки до корки. Собиралась показать Джошу. А потом поняла, что человек, которого пугает сама мысль о зажимах для сосков, вряд ли обрадуется чек-листу БДСМ, включающему такие пункты, как «анальный фистинг» или «пояс верности».

— Нет.

— Ты готова использовать его сейчас?

— Да. Готова.

«Прямо как в "Пятидесяти оттенках"», — сказала бы Пен с ухмылкой.

Пен. Боже. Будет ли трезвая Пен по-прежнему не против этого?

— Напиши мне, когда закончишь заполнять, — говорит он деловым тоном.

— А как же твой список?

— Я свой уже заполнил.

— Можно посмотреть?

Его улыбка становится кривоватой:

— Пытаешься списать домашку?

— Ну, это бы помогло.

— И избавило бы тебя от необходимости признаваться в собственных желаниях, верно?

Он абсолютно прав. Мне становится не по себе от того, что я вообще спросила.

— Ладно. Я… спасибо, что дал его мне. Я сообщу, когда закончу.

Я собираюсь уйти, но его палец цепляет застежку моих джинсов и тянет обратно. Близко. Очень близко.

— Послушай, — мягко говорит он. — Мне нужно знать, чего ты хочешь, Скарлетт. И смогу ли я тебе это дать.

Это должна была сказать я.

— А что если…

— Слушай. — Его большой и указательный пальцы обхватывают мой подбородок, приподнимая его. Его глаза — ровного, невероятно красивого голубого цвета. — Я провел последние несколько лет с человеком, которому всё это было неинтересно. У меня большой опыт отношений с несовпадающим либидо. Я справлюсь с тем, что ты хочешь не того же, что и я. И я никогда не осужу тебя за твои фетиши. Черт, некоторые вещи, которых хочу я…

Он издает невеселый смешок и запускает руку в волосы, взъерошивая их.

До меня доходит, что ему, возможно, тоже непросто во всём этом признаваться. Что у нас обоих есть багаж страхов, когда дело касается честности в постели. И, что более важно, я хочу знать всё о его желаниях, так что это естественно, что он хочет того же от меня.

— Хорошо. — Моя улыбка слабая, но искренняя. — Я заполню его как можно скорее.

— Не торопись. Подумай хорошенько.

Я фыркаю:

— Чувствую себя слабым звеном в групповом проекте. Последней, кто делает свою часть.

— Хм. В точку.

Я легонько толкаю его. Мой указательный палец упирается ему в бок, и на мгновение я перестаю соображать. Плотные мышцы пресса, жар, полное отсутствие податливости.

Потому что он-то меня трогал, а вот я его — никогда прежде. Он это тоже понимает, потому что воцарившаяся тишина становится густой, как патока.

— Как там немецкий? — тихо спрашивает он.

Я опускаю голову, слушая его мягкий, низкий смешок.

— Так же, как и всё остальное. Я не сильна в таких предметах.

— В каких именно?

Я неопределенно машу рукой:

— Произносить «Фуко»? Погружаться в «рынок идей»? Различать волны феминизма? Высказывать мнение. Анализ текста дается мне куда труднее, чем логарифмическое дифференцирование.

Он смотрит на меня так, будто я… господи. Будто я «милашка»? Мне не должен нравиться этот покровительственный взгляд. По крайней мере, не должен. Совсем я расклеилась.

— Я могу чем-то помочь? — предлагает он.

— Не знаю. Ты говоришь по-немецки?

— Вопреки убеждениям американцев, Европа — это не одна страна, где все говорят на…

Я молча показываю ему средний палец, и он смеется так, будто я сделала ему лучший подарок на свете. Потом наступает еще одна тишина, на этот раз короткая и легкая.

— Тогда жду сообщения, — говорит он.

Это не вопрос, но я киваю. Внутри разливается теплое, пульсирующее предвкушение, которое связано и со списком, и с чем-то еще.

— Иди, Скарлетт. Тебе нужно позавтракать.

Точно. Да. Я говорила ему, куда иду? Неважно.

Я чувствую его взгляд кожей весь путь до столовой, даже когда видеть меня он уже физически не может.

Моя первая тренировка по синхронным прыжкам состоялась в тот же день.

Я стараюсь вести себя непринужденно, будто в этом нет ничего особенного. Но в прошлом году, пока Пен и Виктория занимали шестое место в финале конференции, я… сидела дома и, наверное, стригла ногти на ногах. Ну или запоем смотрела кулинарное шоу. Я здесь новичок, и я остро это чувствую, стоя между Пен, тренером Симой и парой тренеров-волонтеров, которым, честное слово, лучше бы здесь не находиться и не видеть мои неизбежные косяки.

Думаю, они мечтают о том же самом. Особенно через полчаса и пятьдесят прыжков, в течение которых мы с Пен пытались синхронизировать простейший наскок без малейшего намека на успех. Масла в огонь подливает то, что мы начали в зале, и каждый раз, глядя на четвертый переносной трамплин, мы видим Викторию и ее порванные связки.

Я знаю, что она просила не беспокоить ее, и понимаю, что ей не хочется выслушивать соболезнования, пока она оплакивает свою карьеру, но я невольно мечтаю, чтобы она была здесь и отпустила какую-нибудь язвительную шуточку о тщетности бытия углеродных форм жизни.

— Пен, — говорит тренер Сима между неодобрительными вздохами, — ты слишком торопишься. Наскок на пять дюймов выше, чем нужно, да еще и корявый. Ванди, а ты слишком…

— Медленная?

Тренер трет висок:

— Я даже не уверен, что именно не так с твоей техникой. Давай скажем, что всё, и начнем с нуля, ладно? Перерыв десять минут, девочки. Попейте воды. Подумайте о своих предках и спросите себя: гордились бы они вашим сегодняшним выступлением?

Синхрон — это страшный трехголовый зверь. Пары оценивают не только за успех индивидуальных прыжков, но и за то, насколько гармонично они смотрятся вместе. Есть миллион способов потерять очки, и Пен, кажется, думает о том же. Мы сидим рядом на бортике, уставившись в свои бутылки. Мне хочется извиниться перед ней. Сказать, что я всё порчу, и это моя вина. Что мне жаль, что я не Виктория, что я буду стараться лучше, и — пожалуйста, не ненавидь меня.

Но она молчит, и я тоже. Я стараюсь не пялиться, когда она достает телефон и начинает что-то печатать. Злится ли она? Думает ли о том, что…

Внезапно воздух наполняют первые аккорды «Hot for Teacher».

Я прыскаю так резко, что давлюсь водой.

Все вокруг оборачиваются, бросая на нас любопытные взгляды, но Пен смотрит только на меня. Через пару секунд мы уже хохочем так, будто нас только что не смешали с грязью на глазах у всех.